Дикие сыщики - Роберто Боланьо

нашего положения (приезжие! понаехавшие! латиноамериканцы, заполонившие всю Европу, если не весь мир!). Стало ясно, что дальше я переводить не могу, что атласная, что благородная, а всё одно, я этого Бульто просто убью, пойду и придушу в студии на рю де Тегеран, а потом ударюсь в бега. Так что я решил бросить это занятие, а там и Улисес уехал (точно не помню когда), и с французскими поэтами я больше уже не общался.

Симона Даррье, рю де Птит Экюри, Париж, сентябрь 1977 года. Ничего даже отдалённо напоминающего работу он себе так и не добыл. Честно говоря, не знаю, на что он жил. С собой он привёз какие-то деньги, это я знаю (при наших первых встречах платил всегда он — ну, кофе там, вино, ликёр), но они быстро кончились, и никаких новых источников дохода, насколько могу судить, не появилось.

Один раз он рассказал, что нашёл на улице пять тысяч франков бумажкой. С тех пор, сказал он, так и хожу, глядя под ноги.

Потом нашёл ещё раз.

Что-то в смысле работы подбрасывали его перуанские друзья. Все они считались поэтами, только скорей на словах — в Париже надо иметь железную волю, чтобы всякие мечты о призвании не выветрились без остатка, не оставив малейших воспоминаний. Во всяком случае, с большинством латиноамериканцев, которых я знаю, произошло именно это. Я не хочу сказать, что это случилось с Улисесом Лимой, но с его перуанскими друзьями уж точно. У них было нечто вроде кооператива по уборке помещений — в конторах, окна мыть, всё такое, — Улисес им иногда помогал, если кто-нибудь заболеет или на время уедет из города. В основном, если кто заболеет, потому что отлучались перуанцы редко, только летом, на сбор винограда в Росейон — уезжали группами по двое, по трое, иногда в одиночку, и называлось это у них «Коста Брава» — сгонять отдохнуть на Бравый Берег. Улисес меня приводил раза три, жалкое зрелище, лезут к тебе, пристают, в койку тащат.

Я ему один раз говорю, из твоих заработков ты и здесь прокормиться не можешь, на какие шиши ты собрался в Израиль? Утрясётся в скором времени, сказал он, и к обсуждению его финансов мы больше не возвращались. На самом деле, сейчас уже не установишь, на какие темы мы общались. Вот с Артуро могу точно сказать — литература и секс. А с Улисесом как-то расплывчато, мы и встречались-то редко (хотя он держался за эту дружбу, за мой телефон). Он, наверное, был человек, ни к кому, ни к чему не предъявляющий требований, вот, наверно, в чём дело.

София Пеллегрини, на лавке в саду Трокадеро, Париж, сентябрь 1977 года. Его называли «иисусик с рю Дезо», и все над ним потешались, включая Роберто Росаса, который утверждал, что он его лучший друг. Над ним потешались за то, что он недалёкий. Как все говорили, один раз попасть в лапы Полито Гарсеса нормально, но надо быть непробиваемым, чтобы постоянно наступать на эти грабли (на себя бы посмотрели). Иисусик с рю Дезо. Нет, у него я не была, рассказывали ужасные вещи, что такая каморка, причём он там собирал все отбросы — газеты, журналы, книжки, наворованные по всему Парижу, пылища, вонь, всё смешалось, заплесневело, смотреть на это — одно галлюцинаторное переживание. Говорили, он мог просидеть там целыми днями без куска хлеба и месяцами не мылся, но это, я думаю, врали, таким уж грязным я его ни разу не видела. Ну, мы и были-то не очень хорошо знакомы, дружить никогда не дружили, просто он один раз пришёл на Пасси, и никого не было, кроме меня, я тогда была в полной депрессии, всё отвратительно, поругалась со своим парнем, настроение ужасное, он пришёл, а я сижу рыдаю в своей комнате, остальные отвалили в киноклуб или, как всегда, побежали на очередной политический митинг, они же революционеры. Улисес прошёл коридор, ни разу не стукнувшись в двери — как чувствовал, никого нет, — и прямо ко мне, где я сидела на койке, уставившись в стену, слёзы ручьём. Он вошёл (ничего, чистый, и пах хорошо), не сказал почти ни единого слова, только «София, привет», постоял, подождал, пока я кончу плакать. Поэтому я вспоминаю его с тёплым чувством.

Симона Даррье, рю де Пти Экюри, Париж, сентябрь 1977 года. Улисес Лима ходил ко мне мыться. Особого восторга это у меня не вызывало. Делиться своим полотенцем с другим человеком, особенно если он не родственник, не любовник и даже не близкий друг, достаточно противно, поэтому в душ я его пускала, но после него собирала всё в кучу и сразу совала в стиральную машину. Кроме того, я стремилась к порядку в квартире, хотя бы по минимуму и так, как я понимаю, на свой лад, но хотя бы было стремление к чистоте. Я, например, после душа ополаскиваю за собой и вытаскиваю застрявшие волосы, они меня бесят (уж не говоря, если чужие!), тем более что они засоряют сток. Потом складываю полотенца и аккуратно кладу на биде, пока не придёт время стирать. Первый раз он пришёл со своим мылом, но я сказала, уж это-то лишнее — губку ни в коем случае, но мыло, шампунь можешь брать, не стесняться.

Он был очень вежливый. Как правило, накануне звонил по телефону и осведомлялся, можно ли прийти, не помешает ли, а то вдруг у меня гости или какие дела, договаривался, во сколько, пунктуально являлся в назначенный час, мы перебрасывались парой слов, и он удалялся в ванную. Потом неделю от него ни слуху, ни духу. А то и две. Бывало, и три. Ходил, наверное, в баню.

Однажды в баре на рю де ля Люн он сказал, что ему нравится в бане: там встречается разный франкоговорящий народ из Северной Африки — марокканцы, алжирцы, тунисцы, то есть все, кого называют магрибцы. Не только магрибцы, заметила я, там ещё и студенты, стеснённые в средствах, и он согласился, но прежде всего, сказал он, люди из других стран. И ещё один раз он меня, помню, спросил, была ли я в Мексике в бане. Нет, зачем же, ответила я. Там это не просто общественный душ, там есть всё — настоящая баня, турецкая, сауна есть, парилка. Здесь тоже такие бывают, сказала я, только они дорогие. В Мексике нет, сказал он, там всё дёшево. По правде, никогда у меня не возникало желания сходить в Мексике