Дикие сыщики - Роберто Боланьо

жрать, только я говорю, ты давай тогда, что-то отстёгивай. Он говорит, нет проблем, Полито, ты прав, ты покупаешь продукты и всё такое, а сколько нужно давать? Ну, говорю, давай сто долларов и считай мы в расчёте. Долларов, говорит, у меня больше нет, у меня только франки. Но дал. В общем, не нищий. Доверчивый парень.

Однажды вдруг ни с того ни с сего говорит, дескать, Полито, чего это мы каждый день питаемся всё паршивей, неужели тарелка риса столько стоит? Я объясняю, тут тебе, знаешь, не Мексика или Перу, это Франция, надо, Улисес, учитывать. Тут знаешь рис какой дорогой? Килограмм риса — убиться. Тот смотрит так, представляете, искоса, как мексиканцы, ты б, говорит, хоть банку томатной пасты купил, надоело пустой рис жевать. Конечно, куплю, и вина подкуплю — в этот раз торопился, забыл, — только денег прибавь, и всё будет. Он дал мне денег, на следующий день я ему в лучшем виде: и рис с томатным соусом, и стаканчик красного. Правда, на следующий день не осталось — каюсь, допил, — и потом опять два дня чистый рис жрали, соус тоже кончился. Зато потом я ещё макароны готовил. Что ещё, дайте подумать. Потом чечевицу варил, там железо, вообще очень питательная штука. Кончилась чечевица, чёрный горох сделал. Потом снова рис. Он пошутил даже как-то: Полито, по-моему, тут что-то неладно, у тебя самая скромная и дорогая кухня в Париже! Я объясняю, послушай, дорогой, тут стоимость жизни такая, что страшно представить, ты вот, сразу видно, по магазинам не ходишь. Так что он дал ещё денег, а на следующий день вообще не пришёл. Три дня не столовался, тогда я пошёл к нему на рю Дезо, посмотреть. А его там и нет. Ну, он мне нужен был, сел в коридоре его дожидаться.

Явился он только в три ночи. Увидел меня в темноте (коридор такой длинный, вонючий), остановился как вкопанный метрах в пяти, весь напрягся, как будто, ей-богу, я пришёл ему морду бить. Потом подуспокоился, но, гляжу, молчит как рыба. Чего молчит? Ну, думаю, офигеть можно, он же на меня и разозлился, того и гляди разнесёт на куски, посижу-ка я тихо, ну, притулился человек в уголке, никого не трогает, правда? Но не выдержал всё же, окликнул: здравствуй, дорогой, это я, Полито! Тут он так, ах, это ты, чего ты тут делаешь посреди ночи?! Оказалось, он меня просто не узнал. Я задумался, а кого недоделанный этот рассчитывал встретить? Он думал, я кто? Тут мне вправду, ей-богу, сделалось не по себе, ночь всё-таки, темно как в жопе, я офигеваю, с моим-то поэтическим воображением, — может, тут ещё кто-то есть, вон стоит за Улисесом? Аж мурашки по коже. Надо же ещё как-то спускаться с этого грёбаного восьмого этажа, домик-то ещё тот. И всё равно бы я кубарем по лестнице скатился, только страшно, уж лучше вдвоём, я поднялся, нога затекла, ты, говорю, хоть в комнату бы впустил. Он как проснулся: ну, говорит, заходи, открыл дверь. Я зашёл, свет включили, чувствую, прихожу немного в себя, кровь забегала, надо уже впарить ему это дело (чего я, собственно, пришёл-то), достаю книжки. Он по очереди взял их в руки, взглянул, нормальные, говорит, книжки, но я-то знаю, он за них удавится. Могу, говорю, продать. Он говорит, сколько хочешь? Ну, я загнул с потолка — посмотреть, что он скажет. Он так взглянул, ладно, давай, сунул руку в карман, отдал деньги, молчит. Ладно, земляк, я пошёл, на обед-то тебя завтра ждать? Вкусно будет. Нет, говорит, не жди. Ну ладно, тогда потом приходи. Не будешь жрать, с голоду подохнешь. Я, говорит, Полито, больше к тебе не приду. Я не знаю, что на меня тут нашло.

С одной стороны, ну действительно страшно спускаться по лестнице (я уж и в коридоре-то чуть в штаны не наложил), с другой, меня как прорвало, говорю, не могу остановиться, сам себя слушаю и диву даюсь, а остановиться не могу. Ты чего, говорю, опупел, зачем же я всё накупил? Какое-такое ты имеешь право теперь отступаться? Чего я теперь буду с продуктами делать? Гноить? Как я всё это сожру? Ты что, хочешь, чтоб я лопнул? Чтоб у меня заворот кишок получился? Отвечай, что стоишь, как глухой. И всё в этом роде. Чем больше себе в голове твержу: помолчи, Полито! заткнись! что ты паришь? так только хуже напортишь! знай, дурак, меру! — тем быстрее льются слова изо рта. Ей-богу, первый раз в жизни несло, не хотел говорить, а несло, губы как не свои среди ночи, язык еле ворочается, а всё мелет, мелет: какой же ты мне после этого друг?

А, Улисес? Я к тебе, дорогой, как к брату, ты мне почти что земляк, братишка ты мой, а ты со мной вон чего? И т. д. и т. п., ну чего я вам буду рассказывать? Так вот и гнал, а Улисес стоит передо мной в этой своей комнатушке (в гробу и то просторней), глаз не сводит, всё слушает, но как ни в чём не бывало, невозмутимо, я уж думаю, пусть хоть как-то отреагирует (понятно как, но мне даже уже не страшно), а он типа считает — две минуты осталось, теперь полторы, одна, пятьдесят секунд, бедный Полито, только десять секунд ему и осталось загнать себя в угол. Причём, я клянусь, я всё время видел себя, до последнего волоска, я их счёл один за другим, как если бы помимо моей пары глаз у меня рядом была и другая, закрытая якобы, но в тысячу раз более цепкая, чем настоящая, всё во мне подвергает тщательной описи, вот как я говорю — до последнего волоска. Вы, наверное, офигеваете, что я несу. Короче, довёл себя, рухнул к нему на кровать, как мешок, и твержу: Улисес, ну вот скажи мне, что делать, как жить, тошно мне, ничего не выходит, из кожи вон лезу, и всё бесполезно, в Перу, что ли, мне возвращаться, меня задолбал этот город, смотри, во что я превратился, и всё в том же духе, высказываю, что внутри накипело, уткнулся в его одеяло, ещё неизвестно, где он его откопал, так воняет, что даже не как обычно во Франции в этих затхлых комнатах для прислуги, и не так, как обычно от самого Улисеса, а чем-то другим, как удар по мозгам, я аж вскочил: где ты взял одеяло, кричу, по моргам, что ли, ходил