Дикие сыщики - Роберто Боланьо

Роберто Росас, рю де Пасси, Париж, сентябрь 1977 года. У нас в мансарде было двенадцать комнат. В восьми из них жили латиноамериканцы — чилиец Рикардито Барриентос, пара аргентинцев — София Пеллегрини и Мигуэлито Саботински, а остальные перуанцы, как я, все пишут стихи и собачатся между собой.

Мы не без гордости называли свой чердак молодёжной коммуной или деревней Пасси.

Мы вечно спорили, и любимыми, а то и единственными темами были политика и литература. До Рикардито Барриентоса ту же комнату снимал Полито Гарсес, тоже перуанец и поэт, но однажды на чрезвычайном собрании мы решили предъявить ему ультиматум. Либо убирайся ко всем чертям, либо мы сами тебя спустим с лестницы, накакаем тебе в кровать, насыпем в вино крысиного яду, так что берегись. Хорошо, что Полито послушался и сам ушёл, а то не знаю, что было бы.

Тем не менее в один прекрасный день он появился опять, шмыгая, как обычно, из комнаты в комнату и пытаясь у всех одолжить (ясно, что никогда не отдаст). Кое-где ему удавалось перехватить чашку кофе, стаканчик мате (София Пеллегрини ненавидела его люто), он выпрашивал почитать книжки, рассказывал, что на этой неделе видел Брайса Эченике{69} или Хулио Рамона Рибейро{70} или пил чай с Иностросой{71}. Обычные россказни, первый раз кто-то мог и поверить, второй раз забавно, но после сотого раза они вызывали брезгливость и жалость, поскольку делалось ясно, что у Полито не всё в порядке с головой. А у кого из нас было в порядке, спросите вы? Да, конечно, но не настолько, как у Полито.

Короче, суть в том, что он появился как раз в такой день, когда почти все были дома (я слышал, как он рвётся в двери, орёт «дорогой», ни с кем другим не перепутаешь), и в какой-то момент его тень не замедлила лечь на порог моей комнаты. Сразу ввалиться без приглашения он не решался, я гаркнул (может быть, и резковато), какого чёрта тебе тут надо? Он разразился своим дурашливым смехом и говорит, Робертито, сто лет не видались, ты всё такой же, братишка, рад тебя видеть, вот я вам привёл друга из Мексиканской Республики, тоже поэта, хочу, чтобы вы познакомились.

Только тогда я заметил, что за спиной у него кто-то стоит. Крепкий, черноволосый, индейского вида парень. Глаза у него словно переливались, но одновременно были какие-то мутные, а улыбался он — как врач, нетипично для нашей коммуны, где все улыбались либо как песняры, либо как изворотливые сутяжники.

Это и был Улисес Лима. Так я с ним познакомился. Мы стали друзьями. Соратниками по парижской кампании. Он был ничуть не похож на Полито. Иначе б мы точно не стали друзьями.

Сколько Он времени прожил в Париже, я точно не помню. Встречались мы часто, хотя оказались очень разные люди. Однажды он сказал, что уезжает. Я удивился, зачем? Насколько я знал, ему нравилось жить в этом городе. Что-то у меня со здоровьем не то, улыбнулся он. Серьёзные неприятности? Не то чтоб серьёзные, но какие-то есть. Ну тогда давай хотя бы выпьем на дорогу. За Мексику! — провозгласил я, поднимая бокал. А я вовсе не в Мексику еду, заметил он, я в Барселону. То есть как это? — удивился я. У меня там есть друг, остановлюсь у него. Вот всё, что он сказал, и я больше не спрашивал. Потом мы вышли из дома продолжить, сели у ворот Бир Акейм, я стал рассказывать про свои романтические похождения. Но голова у него была в другом месте, так что для разнообразия заговорили о поэзии — тема, к которой в последнее время я охладел.

Помню, Улисес был очень высокого мнения о новой французской поэзии. За это могу поручиться. Среди наших, в деревне-коммуне Пасси, все относились к ней с отвращением. Дети! Испорченная наркота! Только вникни, Улисес, говорил я, мы революций хлебнули, по тюрьмам сидели, как после этого нам упиваться современной французской поэзией? Он, дурачок, улыбался, молчал. Однажды я ходил с ним встречаться с Мишелем Бульто. По-французски Улисес говорил безобразно, так что основное бремя разговора легло на меня. Потом были Маттье Мессажье, Жан-Жак Фоссо, Аделин (подружка Бульто).

Ни одним из них я не впечатлился. Фоссо я попросил договориться, чтобы в журнал, где он работает, взяли мою статью, — и журнал-то дерьмо, про поп-музыку, — он сказал, что сначала должен её прочитать. Через несколько дней я отнёс, и ему не понравилось. У Мессажье я хотел добыть адрес одного французского поэта ещё старой гвардии — «слава французского пера», он, по слухам, знавал Мартина Адана по путешествию в Лиму в сороковые. Но Мессажье адреса не дал, по той якобы причине, что старик никого не принимает. Я же не денег у него иду просить, только интервью, сказал я, но это не помогло. В конце концов я сказал Бульто, что я его переведу. Вот это ему понравилось, тут он не возражал. Естественно, я пошутил. Но потом подумал, что, в принципе, неплохая идейка, и действительно принялся за его стихи. Для начала выбрал «Sang de satin». Раньше я никогда не сталкивался со стихотворным переводом, хотя сам пишу, и почему-то считается, что все поэты должны переводить своих собратьев. Но меня же никто не переводит, так почему я должен? Ладно, забудем, жизнь так устроена. Может, Улисес меня спровоцировал — он повлиял не только на мои привычки, но и на мои убеждения. Наверное, захотелось сделать что-то новое — такое, чего я никогда не делал раньше. Не знаю, в чём дело, но, одним словом, я пообещал Бульто, что попробую его перевести и издать («издать» здесь ключевое слово). Пришлось придумать название журнала, в котором всё это якобы напечатают в Перу, я даже сказал, что с ними сотрудничает Вестфалей, и он довольно кивнул, хотя, похоже, понятия не имел, кто такой Вестфалей (можно было с тем же успехом сказать, что Уаман Пома или Саласар Бонди). Короче, взялся.

Улисес то ли уже уехал, а может, ещё не успел, не помню. «Sang de satin». С первого же момента увяз в этой чуши. Одно название непонятно как перевести. Атласная кровь? Благородная кровь? Неделю промучился. На меня навалился весь ужас жизни в Париже, французского языка, современной поэзии,