Дикие сыщики - Роберто Боланьо

Он был забавный тип. Писал на полях книг. Своих я ему, слава богу, не выдавала. Почему? Не люблю я, когда в моих книжках черкают. Да ещё ладно черкают, а то и похуже бывало. Вы мне не поверите, брал книгу в душ. Под душем читал, я клянусь. То есть как «откуда я знаю»? Всё очень просто, я видела — мокрые книги. Сначала думала, под дождём, что ли, шёл, он вообще везде передвигался пешком, в редких случаях на метро, а так через весь Париж пешком, в дождь — до нитки, будто и в голову не приходило где-нибудь переждать. Книжки у него, особенно которые постоянно читал, всегда коробились и распухали в два раза. Я всё думала, от дождя, а потом как-то заметила — входит в ванную с сухой, а выходит с мокрой. Я обычно себе такого не позволяю, но тут любопытство пересилило — подошла да и выхватила. Не только обложка, но и страницы частично в воде, так что и пометки его на полях расплылись (может, он их и пишет в воде?). Я говорю, я, наверное, брежу, ты что, под душем читаешь? Совсем с ума сошёл? Он говорит, что поделаешь, такая привычка, я вообще-то только стихи читаю. Причём тут это? Зачем это надо было уточнять? Я тогда и не сообразила, сейчас только понимаю — хотел сказать, что по две-три странички, не то что там целые главы. Я тогда так смеялась, на диван упала от хохота, он тоже — как засмеётся. Вот так вдвоём и смеялись. Долго, помню. Хотя не скажу, сколько точно.

Мишель Бульто, ул. Тегеран, Париж, январь 1978 года. Не знаю, где он добыл мой телефон, но как-то далеко за полночь у меня на квартире раздался звонок. Спросили Мишеля Бульто. Я сказал, я Мишель Бульто. Он сказал, а я Улисес Лима. Молчание. Я вас слушаю, сказал я. Он сказал, я рад, что застал тебя дома, надеюсь, что не разбудил. Я сказал, нет, я не спал. Молчание. Он сказал, хотелось бы встретиться. Я спросил, прямо сейчас? Он сказал, ну да, сейчас, могу подъехать к тебе, если хочешь. Я спросил, ты откуда звонишь? Он не понял и отвечал, что приехал из Мексики. Только тогда я смутно припомнил, что мне присылали какой-то журнал мексиканский. Впрочем, имя — Улисес Лима — ни о чём не говорило. Я спросил, ты знаешь «Вопросительных знаков»? Кто такие «Вопросительные знаки»? Они рок-группа, сказал я. Он сказал, в масках выступают? Я поначалу не понял. Почему в масках? Конечно без масок. А что, в Мексике рок-музыканты выходят на сцену в масках? Он сказал, иногда. Я сказал, глупо, но, вероятно, забавно. Откуда звонишь? Из гостиницы? Он ответил, нет, с улицы. Я сказал, ты знаешь, как добраться до станции метро Миромезниль? Он сказал, да, доберусь, нет проблем. Я сказал, через двадцать минут. Он сказал, еду, и повесил трубку. Надевая пиджак, я думал: ведь я даже не знаю, как он выглядит! Как выглядят поэты из Мексики? Я в жизни не видел ни одного! Разве что фотографию Октавио Паса! Причём что-то подсказывало: этот ничуть не похож на Октавио Паса. Я стал думать про «Вопросительных знаков», про Эллиота Мерфи, вспомнил, что Эллиот мне сказал, когда я был в Нью-Йорке: смотри, мексиканский пират! Я видел его только издалека, в баре на Франклин Стрит и Бродвее, в Чайнатауне, он лабал какую-то музыку, но мне видна была только тень, я спросил, что в нём, собственно говоря, такого уж примечательного, и Эллиот сказал: это змий, червь земной, он питается прахом, ходит на брюхе и червовещает. Черво-чего? — спросил я.

У него язык раздвоен, — сказал Эллиот. Ладно, отлично.

И это зовётся «мексиканский пират»? Эллиот уже не слушал, уже говорил с кем-то ещё, и я сделал самостоятельный вывод, что этот чувак, тощий, как палка от швабры, — просто мексиканец, или имеет наружность типичного мексиканца, или под мексиканца косит, или долго жил в Мексике. Хотя лица я так и не рассмотрел, только тень его в баре, без всяких метафор, буквальная тень, не стремящаяся прочертиться во что-то ещё. Так что я надел чёрный пиджак, причесался и вышел из дома, думая о незнакомце, звонящем вот так, среди ночи, и о мексиканском пирате в Нью-Йорке. Хорошим шагом от улицы Тегеран всего несколько минут ходьбы до станции метро Миромезниль, но нужно переходить бульвар Осман, а потом идти по авеню Персье и немного по улице Ля Боэти, по ночам все они совершенно пустынны, как будто с десяти часов здесь объявляют радиационную атаку, я шёл и думал: лучше было договориться о встрече у метро Монсо, тогда бы я шёл в обратном направлении, от улицы Тегеран до улицы Монсо, потом по авеню Руисдаль, потом по авеню Фердузи, через парк Монсо, в это время набитый теми, кто хочет продать наркоту, купить наркоту, и меланхоличными полицейскими, как бы перенёсшимися в парк Монсо из другого измерения, и этот дремлющий полумрак как бы готовит тебя к выходу на площадь Доминиканской Республики — идеальное место для встречи с мексиканским пиратом. Но я шёл другим маршрутом и дошёл до лестницы, спускавшейся в метро с улицы Миромезниль, где было пустынно и чисто. Должен сказать, никогда акт спуска в метро не вызывал у меня таких сложных ассоциаций и переживаний.

Между тем эти ступеньки выглядели как всегда. Необычной, как я это сразу же понял, была лишь моя готовность одеться и выйти из дома средь ночи по зову незнакомого человека, что совершенно не в моём характере. Но и не откликнуться на зов судьбы я не мог. Главное, что я пришёл. У метро стоял кто-то в костюме и с книжкой, но явно ждал не меня, снизу больше никто не появлялся. Я начал спускаться по лестнице, решив подождать пять минут и уйти, выкинув весь эпизод из головы. На первой площадке увидел старуху, притулившуюся на картонных коробках, чтобы поспать или переждать ночь. Пройдя ещё несколько метров (я всё оглядывался на гадючье гнездо из тряпья и картона), я увидел парня с длинными чёрными волосами и с чертами лица, вполне могущими сойти за «мексиканские», хотя я очень слабо себе представлял, какими должны быть эти черты. Я остановился и рассмотрел его повнимательней. Ростом ниже меня, на нём была старая куртка