Не прячьтесь от дождя - Владимир Алексеевич Солоухин

ее до двенадцатого этажа и пошел к себе, ждать. Еще раз он окинул стол придирчивым взглядом. Не совсем так, как хотелось, но терпимо, терпимо. Он не ужинал в этот вечер, так что, кроме всего, просто хотелось есть. И если перед едой хорошая рюмка… и с кем? и как?

В коридоре послышались напряженные голоса, становившиеся все громче и громче. С безотчетной тревогой он распахнул дверь. На площадке стояла Яна с бутылкой сливовицы в руках и с пакетом румяных персиков. Три женщины: дежурная по этажу, администраторша и еще какая-то третья женщина преграждали ей путь.

— Что здесь происходит?

— Эта женщина пыталась пройти в ваш номер.

— Естественно. Я ее встретил с поезда, и мы должны поужинать после дороги. Что значит — пыталась пройти? Она просто ко мне шла.

— А вы знаете, сколько времени?

— Половина второго, я полагаю. Но какое это имеет значение?

— После одиннадцати вход в чужие номера воспрещен. Существует порядок. Это говорила та самая администраторша, которая утром заставляла Николая Николаевича переписывать анкету.

— То есть что вы такое говорите? Человек с поезда… Голодный… Какое ваше дело, в конце концов? Может быть, это моя жена.

— В ваших паспортах нет регистрации брака, мы уже проверяли. После одиннадцати вечера в чужих номерах оставаться нельзя. Так что расходитесь по своим номерам. Не устраивайте ночного скандала.

— Это вы устраиваете скандал…

— Гражданин, есть порядок, и нарушать его мы не позволим. Расходитесь по местам, а то я позову милицию. У нас при гостинице дежурит милиционер.

Николай Николаевич посмотрел в глаза говорившей все это женщине и вдруг увидел в ее глазах прыгающие зайчики такого злорадства, такого наслаждения безысходностью его положения, такое упоение властью, такую месть за собственное, может быть, одиночество, за пустоту жизни, за то, что никто и никогда не приедет вот так же встречать ее из другого города… Нет, эту стену не прошибешь никакой пушкой. Бессильная ярость поднялась в груди Николая Николаевича, и сразу потемнело в глазах. Он понял, что, если сейчас же не повернется и не уйдет в свой номер, может произойти непоправимое. Дрожащими губами (как в детстве, перед тем как заплакать от несправедливой обиды) он сказал все же Яне, что все будет хорошо и чтобы она шла к себе. И если бы не стакан коньяка, выпитый жадно и залпом, то, может быть, он и разревелся бы вслух и в голос, точь-в-точь как это случалось в детстве при вопиющей по отношению к нему несправедливости и горькой обиде.

1982

ЛУГОВАЯ ГВОЗДИЧКА

Ничего не может быть лучше летнего утреннего купанья. Я бы сказал — раннеутреннего купанья. В девять часов — уже не то, даже в восемь часов — уже не то. Надо встать в шесть, не позже семи. И ведь как это у нас получается? О многом теперь с возрастом, то есть с опытом, мы знаем: надо делать то-то и то-то, так-то и так-то. Знаем и все-таки не делаем. Много раз, встав рано утром… Впрочем, я беру только деревенские утра, те, что на природе, среди природы, ибо не все ли равно, когда встать в городе в четырех стенах городской квартиры? Для заострения мысли возьмем крайний случай и спросим себя: не все ли равно, когда проснуться и встать, скажем, в тюремной камере?.. Итак, много раз, встав рано утром, по дороге на речку или в лес я, захлебываясь от восторга и ликованья, даримых мне летним утром, думал: зачем же такие утра ты сам себе даришь так редко? Почему спишь, почему пропускаешь? И сколько их ты уже невосполнимо пропустил?

В то лето (я жил тогда в деревне со своей старшей сестрой) я взялся за ум, проявил твердую волю и стал ежедневно ходить на речку купаться не позже семи часов. Кроме того, я взял за твердое правило ходить босиком, как бы ни обильна и ни анестезирующе холодна, то есть до онеменья ног холодна ни была роса. Проведешь ногой по траве, а с ноги — ручьи. А роса не просто роса, но сверкает под косым раннеутренним солнцем. И вот свидетельствую: ничего не может быть лучше летнего утреннего купанья.

Теперь очень сильно изменилось наше маленькое — в сорок домов — село. Я уж не беру внешний вид с почерневшей, разваливающейся, как говорится, на корню кирпичной церковью, с зарослями крапивы и горьких лопухов вокруг нее, но переменилось и население села. Коренные жители в большинстве умерли, молодежь разъехалась в города. В село — пока оно было так называемой центральной усадьбой колхоза — понаехали из окрестных, исчезающих с лица земли деревенек чужие люди. А тут еще решили где-то там, наверху, и стали поселять у нас отбывших тюремные сроки уголовников. Надо же кому-то работать и в деревне, а работать — некому.

Впрочем, эти совсем уж чужие, посторонние люди не задерживались надолго в селе, они исчезали куда-то так же внезапно, как и появлялись. Только один из них поселился в доме не очень еще пожилой вдовы и живет уже не пятнадцать ли лет. Этот, можно сказать, пустил корешки, можно сказать, укоренился, осел.

Из всех этих своеобразных и временных поселенцев запомнилась мне одна пара, запомнилась потому, что женщина в этой паре была неудержима на мужскую любовь. Муж ее однажды у водопроводной колонки (раньше это было бы у колодца) кричал громко, явно рассчитывая на слушателей:

— Ну и что — моя баба гуляет? Значит, хорошая баба, если всем нравится.

Помнится, меня слегка удивила эта своеобразная философия мужа, у которого гуляет жена.

Этот-то крик мне запомнился от их недлительного пребывания в нашем селе. А куда их (едва ли не сибиряков по происхождению) унесло дальше ветром нашей действительности, вернее сказать, винегретным перемешиванием нашей действительности — не знаю.

Пока была в нашем селе центральная усадьба колхоза и тянулись в село люди из окрестных исчезающих деревенек и даже вот присылали еще людей со стороны, колхоз понастроил домов для приезжих, которые он мог просто отдавать на время, как если бы квартиры, а мог, вероятно, при желании поселившейся в нем семьи — продать. Двухквартирные дома, типа финских, могли заселяться двумя семьями или несколькими одинокими людьми, тогда получалось уж вроде как — общежитие.

(Забегая вперед — и поскольку это не важно для рассказываемого эпизода — скажу, что, когда мы, наше село, перестали быть центром