Карамболь - Вячеслав Иванович Дегтев

он гоняется за добычей. Вообще в туземных деревнях, у босоногой детворы каких только „домашних“ животных не бывает: паукам-птицеловам обвязывают вокруг „талии“ веревочки и водят их, как собачек, есть всевозможные удавы и удавчики (а также бушмейстеры и жарараки с выбитыми ядовитыми зубами), попугаи и обезьяны (особенно забавны маленькие „игрунки“), агути и капибары (даже тапиры!), а также хищные гарпии, грифы-урубу и гокко, оцелоты и опоссумы, которые на чужих разевают по-собачьи пасти, полные острых и мелких, совсем как ножовка, зубов и вместо лая — шипят, напоминая косматых крокодильчиков, — все это „игрушки“, которые, в случае голодухи, можно и съесть. Всевозможные лягушки и жабы живут в каждой подходящей луже, одни из них квакают, другие лают, третьи по-птичьи щебечут или звенят, как цикады. По дорогам разгуливают исполинские жабы размером с суповую тарелку. Есть и ядовитые. Эти красивого яркого цвета или с желтыми полосками, бывают и красно-оранжевые, с синими ногами. Да-а, насмотрелся я там всякой нечисти…

Вечером, пока не наступила темнота, начинал лепить шар из латекса. Подвешивал его над костром, в котором горели плоды пальмы урукури, и медленно поворачивал. Дым от этих орехов содержит креозот, в котором много серы, и потому латекс Амазонии считается лучшим в мире.

Темнота наступала почти мгновенно: вот только что солнце касалось верхушек леса, золотило их, и вдруг, в течение какой-то минуты-другой, макушки деревьев из багровых делаются синими, потом лиловыми, темно-фиолетовыми, темно-бурыми, с каждой секундой тьма сгущается прямо на глазах, и вот через пять минут становится так темно, — хоть режь ту густую темноту ножом. Уставший до изнеможения, валился я на свою соломенную циновку, пропахшую креозотом, и засыпал как убитый… И если б меня спросили и тогда, и сейчас, сколько пролетело так времени, я бы затруднился ответить.

Чтобы хоть как-то скрасить свое убогое житье-бытье, я соорудил себе гитару: корпус сделал из панциря броненосца, гриф из какого-то твердого черного дерева, похожего на эбеновое, колки из карапакса, верхнего панциря черепахи, а струны — из проволоки. Для этого распустил несколько тросов с различным сечением проволоки. Гитара получилась с очень низким, „мясистым“ тембром, прямо-таки контрабас какой-то, звучание у нее было настолько экзотическое и необычное, но до того душевное, что поначалу, играя, я плакал от умиления. Потом мне знающие люди сказали, что, сам того не ведая, я изготовил почти классическую туземную гитару-виолану, — их делают в индейской деревушке-ситиу Парачо, население которой занимается исключительно этим ремеслом, и довольно успешно, жители продают свои инструменты как амазонскую экзотику по всему миру, особенно много уходит этих гитар в США.

Я настроил гитару как семиструнную, и вечерами подолгу самозабвенно музицировал. Ко мне стали собираться индейцы из близлежащих поселков-ситиу. Занимались они в основном тем, что собирали, как и я, каучук, масличные орехи, ароматические и лекарственные травы; разводили нутрий и белых бразильских горбатых быков. Но в основном жили с охоты и рыбной ловли. Они обсаживались кружком и слушали. Мужчины потягивали горячий мате́: у каждого была высушенная тыквочка, в которую клались листья вечнозеленого кустарника — падуба парагвайского, — листья заливались кипятком, напиток получался горьковато-сладкий, вяжущий; потягивали они его через трубочку-бомбилью. Дети слушали, открыв рот, для них это было нечто вроде праздника. В основном это были индейцы из местного племени мура, у которых почти отсутствует тяга к музыкальным инструментам, как, впрочем, у большинства индейцев, хотя слушать музыку они любят, но иногда, „на огонек“, забредали несколько метисов, которых тут называли — кабокло. Эти, как все креолы, были горячими поклонниками фламенко и мою игру презирали, потому что не понимали. Индейцам же моя музыка нравилась. Про мура соседи злословили, что племя, мол, дикое, ленивое и грязное, жестокое, носит ожерелья не из обезьяньих зубов, а из человечьих; у мужчин верхняя губа проколота в двух местах, куда вставляются клыки пекари, — и вставляют их будто бы не только, когда случается война… Со мной же они были кротки, как ягнята. Я быстро выучил их язык. Говорили они на так называемом „общем языке“ (лингуя жерал), на бразильском наречии португальского языка с вкраплением нескольких тысяч индейских слов, — для человека, изучавшего когда-то латынь, освоить его было куда легче, чем даже, например, итальянский. Я ощущал себя эдаким Миклухо-Маклаем. Они полюбили меня, как может полюбить простая, незамутненная „цивилизацией“ душа. Особенно неравнодушна оказалась одна старая сморщенная пардо-мулатка, которую уважительно звали Паже, то есть колдунья, знахарка, она частенько приносила на мои „концерты“ какие-нибудь подарки: то тыковку пальмовой водки-чичи, то кусок копченого каймана или баклажку черепахового масла, которое они добывают из черепаховых яиц. Однажды принесла странное мясо, похожее и на каймана, и немного на рыбье. „Что это? — вопросил я, жмурясь от удовольствия. — Сукуружу, — отозвалась коричневая колдунья. — По-вашему, водяная змея, анаконда“. У меня и аппетит пропал. Впрочем, ненадолго…

Помню, сыграл я им один старинный романс: „Падай, падай, снег, падай, как во сне, пусть любовь седая мой след заметает…“ — и, когда перевел, старая мулатка заплакала, а молодежь цокала языками и восхищенно фыркала, что было у них воплощением высшей похвалы. Да, вы только представьте: кругом москиты, жара как в бане, летучие мыши-вампиры, кайманы и анаконды, попугаи всех цветов радуги, обезьяны-ревуны, а я по-русски, на семиструнной гитаре, старинный романс — про снег! Я пел им „Ручеек“, „Коробочку“, „Махорку“, „Тройку“, „Сосницу“, „Тараканов“, „Староверочку“. Но больше всего им нравились удалые казачьи песни, вроде „Браво-браво, Катерина!“, „Ты ж минэ пидманула“ или блатные, вроде „Мама, я жулика люблю!“ — от этих песен они шалели и начинали просто визжать от восторга. Непритворно дивились: странная манера игры, странный, необычный настрой гитары, неслыханный, ни на какой другой не похожий, мелодичный язык. А что такое — снег? Что такое — тройка? Что такое — лампасы? Как им было это объяснить?

Время от времени я писал письма Елене, сворачивал из бумаги кораблик, обмазывал тот кораблик свежим латексом и бросал в ближайшую безымянную речушку, воды которой впадали в конце концов в Амазонку. Другого способа передать о себе весточку у меня не было. Да и за этот способ, узнай мой капрал, мне бы крепко не поздоровилось. Но другого выхода не было. Я надеялся на чудо. А на что еще было надеяться в моем положении? Вот такое тогда у меня было существование. Так и проходили мои молодые, самые прекрасные годы жизни…» — с этими словами старый музыкант отошел от столика и вскоре заиграл какую-то мелодию, в которой я без труда угадал романс про падающий снег.

Мне показалось, что сегодня не