Карамболь - Вячеслав Иванович Дегтев

Фламину тоже не мед. Тем более, его связывает брат, который сейчас уже, кажется, не годен ни на что. Но он еще живой… Он нужен мне живым, Помпилий. Иначе трудненько придется. Все-таки Фламин гораздо сильней меня и опытней.

Но вот Помпилий ложится. Бить его нельзя. Пока он не встанет или пока трибуны не вынесут ему приговор. Теперь руки у Фламина развязаны. Он гонится за мной.

* * *

Рекс отпускает ухо волка и лежит, тяжело дыша, облизывая свои выпущенные кишки. Собак ставят в один угол, волка в другой. Дают команду драться! Гейм! Гейм! Рекс не поднимается, он поджимает хвост и вдруг начинает скулить. Это полная победа волка. Полный скрейг. Цезарь бежит на волка, но в последний момент хвост у него опускается, и он отворачивает в сторону. Его пускают еще раз. Гейм! Но в этот раз даже и хвост у него поджат. Он опять делает отворот. И так три раза. Все! Скрейг! Собака сама признала себя побежденной. Но и волк еле стоит на ногах. Кровушки ему собачки пустили порядочно. Он полузадушен. В нескольких местах шея прокушена. Уши измочалены, обе лопатки в крови. Но хвост его не поджат. Он, как напряженное полено, вытянут вдоль тела. Волк готов продолжать драться… Но лишь только собак убирают, как и волк падает замертво.

Собак хозяйка уносит на руках, причитая над ними по-бабьи. Их тут же начинают зашивать, ставят капельницу. Ты же берешь волка за хвост, тяжело волокешь к машине. Здоров бирючина — килограммов семьдесят, не меньше. Волк выиграл бой, но сам, кажется, издох — от ран и перенапряжения. Жаль, конечно, настоящий был боец. Умер молча, как гладиатор. Что ж, решил ты, нужно вывезти его за кольцевую дорогу и похоронить где-нибудь.

И вот джип взревел и помчался. Но уже за кольцевой волк вдруг очухался, пришел в себя, и неожиданно руку твою пронзила боль. Да он кусается! Ах, серый разбойник! Ты его везешь, как порядочного, в он что позволяет себе?! До крови, блин!

Тормозишь на обочине. Открываешь дверь и, с помощью Виталика, монтировкой выталкиваешь волка из машины. Бирюк кувыркается в кювет. Кособоко поднимается, жадно хватает алой пастью грязный снег и на полусогнутых плетется к каким-то чахлым кустам. Израненный, полузадушенный, но не побежденный. Забинтовав руку, ты сигналишь ему: прости, брат! Сам виноват… И едешь в каком-то просветлении на «стрелку» с итальяшками и прочими всякими сицилийцами. Черт, мафия называется. Коза ностра! Хрен они нас возьмут — ни голыми руками, ни обутыми ногами. Мы им зубья-то пообломаем.

Небось, не раз еще вспомнят нашего знаменитого генералиссимуса и его «чудо-богатырей», с которыми он, как нож сквозь масло, победоносно прошел по Италии, — с такими мыслями крутишь ты баранку, и на мизинце у тебя поблескивает перстень из «кригсметалла» с руническим знаком коловрата-ярилы.

* * *

Фламин гонится за мной. Я подпускаю его совсем близко и резко останавливаюсь он налетает на меня. Гремят щиты. Я бью его. Бью не по тем правилам, как учил ланиста, а так бью, как впитал с молоком матери, — я бью сбоку и снизу, кривым мечом-акинаком, как серпом. Против таких «варварских» ударов у римлян до сих пор нет надежной защиты. Ну так тем хуже для них. Он рубит меня сверху — классически. Я легко отражаю его удары — лишь искры летят в песок…

Через несколько мгновений, а может, минут или часов, обменявшись ударами, мы отскакиваем друг от друга. У меня все плывет перед глазами, я вижу вдруг Любаву — она стоит у самой арены, и глаза ее полны слез… Фламин медленно опускается на колени; медленно вы-ра-ни-ва-ет щит, меч падает, вываливается, выскальзывает у него из вялых рук. Похоже, достал я его. И достал, кажется, не слабо. Это вам не с неграми, мать вашу так…

Подхожу к нему. Заношу над его потной, окровавленной головой свой кривой акинак с елманем на конце. Мгновение, и головушка его покатится по грязному песку. Помпилий со звериным ревом отползает в сторону, выставив руку с поднятым пальцем, просит у толпы пощады, — следующим будет он… А Фламин пощады не просит, он вяло закрывается руками. «Ну, Сармат! Не тяни!» — шепчут его белые губы.

Но я опускаю меч и отбрасываю его в сторону. Арбитр что-то кричит, размахивает руками. Трибуны взрываются вдруг криком: «Жизнь! Свобода! Vita! Liber! Жизнь! Свобода!»

Видно, народ требует сохранить братьям жизнь, а меня освободить. Ко мне подбегает радостная Любава. Суетится вокруг меня, перевязывает раны, целует, обливаясь слезами. По ее ликующим глазам я догадываюсь, что мы свободны.

Мы выходим из цирка, мы поскорее стремимся уйти из этого про́клятого города, из этого страшного мира жестоких римлян, мы выходим через Мычащие Ворота — на север, потом на восток, домой, домой! Скорее! Пешком, на повозке, по каменистой Фламиниевой дороге, пошли, побрели, поползли — и все на северо-восток, домой. Домой!

* * *

Это наши с вами предки. Наш праотец и наша праматерь. В них семя каждого из нас, всего нашего племени, всего нашего рода. Через две тысячи лет — в каждом из нас их кровь…

«Ибо Солнце вышло из лица Рода, Месяц светлый — из груди Рода, Звезды частые из очей Рода, Зори ясные — из бровей. Ночи темные да из дум Его, ветры буйные — из дыхания…»

Дойди же, батько! Доведи, довези, дотащи его до родимой земли, мать-берегиня наша!

БЕЛАЯ НЕВЕСТА

(Романтическая повесть)

1

Кому приходилось бывать в Геленджике, тот рано или поздно узнает о дольменах в горах, о том, что в этом городе подолгу жил когда-то писатель Короленко, даже насажал для своего туберкулезного брата длинноиглой пицундской сосны, что сейчас в нем проживает сын Левы Задова, отставной полковник Вадим Зиньковский, а также актер-карлик, снимавшийся в фильме «Асса», и что на набережной в любую погоду стоит летом индеец Коля. Индеец настоящий, из Бразилии, с Амазонки. Осень-зиму Коля где-нибудь что-нибудь сторожит, а весну-лето неизменно стоит на набережной, фотографируется с отдыхающими… Но не всякий слышал про его отца, который как раз и привез Колю в Россию. А вот мне так посчастливилось с его отцом даже познакомиться и подружиться. Случилось это совершенно неожиданно.

Я прогуливался по набережной, и вдруг из одного приморского ресторанчика с экзотическим названием «Влюбленная анаконда» услышал рвущие душу слова полузабытой песни:

И окурки я за борт бросал в океан,

Проклинал красоту островов