Карамболь - Вячеслав Иванович Дегтев

Арбитр представляет нас. Меня называет просто — Сармат; говорит, что сражаться я буду с тем вооружением, с которым был пленен. Трибуны взрываются ревом; все жаждут моей крови, все хотят моей смерти. Судья объявляет условия: бой без пощады, то есть до смерти одной из сторон. Предупреждает публику, что об отпустить «стоящими на ногах» не может быть и речи — бой до смерти!

В случае победы Сармата, добавляет арбитр, вместе с ним освобождается еще и рабыня по имени Любава… И вкратце пересказывает нашу с Любавой историю. Цирк вдруг замирает. Все ищут глазами Любаву. Я тоже ищу, кручу головой… Так вот же она — на самых верхних трибунах, — машет мне белым платком.

В цирке повисает звенящая тишина. Слышно, как вьются мухи над лужей крови, засыпанной песком. Я понимаю, зачем рассказал эту историю судья: это острая приправа к обыденному кровавому блюду. Арбитр отходит в сторону. Звучит гонг. Братья кричат: «Ты — мертвый, Сармат!» — и мечут в меня свои копья-пилумы. Копья с треском врубаются в мой щит…

* * *

Судья поднимает руку, и вот у тебя на глазах начинается кровавое действо, из-за которого собралось сюда столько народу. Хозяйка дает своим собакам команду: «Гейм!» — и они бросаются на ощетинившегося волка, который уворачивается от них, отщелкиваясь клыками.

Так щелкал он клыками, когда Виталик вынимал его из кольцевой западни. Об этом рассказывал, по-детски увлеченно, с мельчайшими подробностями, сам охотник. Есть два старинных способа ловли волков живьем. Это — рожон и кольцевая западня, или волчий садок. Когда ловят на рожон, привязывают высоко над землей кусок мяса, а вокруг него расставляют рогатки; волки всю ночь прыгают, стараясь достать мясо и попадают в развилки рогаток. Так и висят потом в полуметре от земли, лишь зубами щелкают. Этого волка Виталик поймал в волчий садок. Вбил в землю по кругу колышки в полтора метра высотой, вокруг этого круга сделал такой же круг с очень узким между ними проходом, чтоб волку нельзя было развернуться. Во внешнем круге сделал дверцу, открывающуюся внутрь. Во внутренний круг из кольев посадил визгливого поросенка (можно текущую суку). Волк ночью зашел в проем между кольями, пошел вдоль них и сам себя захлопнул. Так он и ходил по кругу двое суток, пока не приехал на снегоходе Виталик.

И вот сейчас волк отщелкивался от собак, которые наступали на него молча, угрюмые и толстые, похожие на «братков», и вдруг, улучив момент, он вырвал у одного из псов огромный кусок брюшины — видны стали синеватые кишки. Все ахнули. А ты вспомнил слышанное где-то, что волк, дескать, не кусает, а режет, зубы у него работают как ножницы, волки на лету выдирают у оленей глотки, располосовывают горному туру шею до позвоночника и вырывают куски брюшины до печени, в прыжках режут лосям сухожилия на задних ногах.

Наступила полная тишина. Лишь поскуливал, обливаясь кровью, пес, да слышно было, как волк, давясь и постанывая, проглатывал кровавые куски собачатины. Раздался всхлип-стон хозяйки в кожаных штанах: «Ой, что он делает? Он же Рекса кушает!» На что кто-то из мужчин бросил: «Так в природе собаки-то как раз любимая волчья еда. Гы-ы!»

* * *

Пилумы римлян с треском врубаются в мой щит, железные наконечники у копий загинаются — такова особенность римских дротиков, — и они повисают в щите, торча в разные стороны, как противовесы. Щит приходится выбрасывать. В этом и есть хитрость, в этом и заключается задача этих легких копий-пилум — оставить противника без щита.

Я тоже бросаю свою тяжелую контусу, копье лавролистое. Братья закрываются щитами. Я же целю не в щиты, я целю и попадаю в ногу младшему. Попал! Копье вошло в бедро по самый бунчук. Помпилий выведен из строя. Хотя бы на время. Трибуны взрываются негодованием. Это не по правилам! — вопят возмущенные пузатые патриции. Так не дерутся! — брызжут слюной носатые вольноотпущенники. Почему же не дерутся? На войне как на войне. Нет правил и все способы хороши. Ибо тот, кто не использует на войне хитрость и коварство, — тот вскоре становится мертвым.

Тем более, мне плевать на ваши обычаи и нравы. У нас свои обычаи, правила и свои боги. Я останавливаюсь, чтоб перевести дыхание, пока старший брат помогает младшему перевязать рану — он стоит, выставив перед собой короткий римский меч-гладиус, прикрывшись щитом. Я не нападаю, хотя ситуация очень благоприятная. Мне вдруг сделалось как-то все равно. Скорей бы все кончалось… Пока передышка, я пытаюсь вытащить их копья из своего брошенного щита. Нет, глубоко завязли, приходится обрубать древки и выламывать наконечники вместе с дощечками щита.

«И тогда приходили мы к синей воде, стремительной, как время, а время не вечно для нас, и там видели пращуров своих и матерей, которые пашут в Сварге, и там стада свои пасут, и снопы свивают, и жизнь имеют такую же, как наша, только нет там ни гуннов, ни эллинов, и княжит там Правь», — звучит во мне, и я вижу вдруг свою мать, которая давно уже по ту сторону той священной, огненной реки ждет меня. Она машет на меня рукой сердито: не ходи сюда, не спеши! Рано тебе, и мы тебя тут пока еще не ждем. Иди, рази врагов. Живи в своем мире. Ведь у тебя даже детей еще нету…

И я бегу на врагов с продырявленным щитом, пока они еще не приготовились к бою, бегу и ударяю щитом об их щиты, и рублю кривым своим акинаком — по бронзовому шлему, по стальному наплечнику лорисы — аж искры летят! — и наконец попадаю по чему-то мягкому, по плечу, кажется — достал! — но и сам получаю по голени.

Отскакиваю резко и закрываюсь. Ранен! Но не сильно — наступать на ногу можно…

Видя мою рану, трибуны взрываются ликованием — все они тут, все хотят моей крови, жаждут моей смерти! Может, одна лишь Любава и переживает за меня — она стоит возле своей госпожи, на самом верху трибун, стоит, бледная, судорожно сжимая концы платка, — остальные все ликуют, увидев наконец мою кровь. Я отскакиваю, закрываюсь щитом и быстро перетягиваю голень приготовленной для этого тряпкой. Рана и вправду не глубокая, лишь кожу располосовал. Но можно прикинуться крепко раненным, пусть соперники расслабятся. И, сильно хромая, я подхожу к центру