Карамболь - Вячеслав Иванович Дегтев

болтает шишковатой ублюдочной головой у окна, — мчусь, мелькают кварталы, фонари и перекрестки, везде нам зеленый свет, — мчусь, и мысленно подгоняю, подгоняю водителя, скорее, друг, скорее, боюсь не успеть, задыхаюсь, мне не хватает воздуха, боюсь, не хватит жизни, чтобы осуществить задуманное, — я мчусь в гулком вагоне, и меня распирает твоя музыка, твоя последняя мелодия, твой крик, она живет, пульсируя, вибрируя, во мне, а еще во мне звучит, звенит твой голос, он присутствует в каждой клеточке моего податливого, покорного твоей воле тела.

«…Среди ночи влюбленный пришел на кладбище, раскопал могилу и снял крышку гроба; и только он протянул руку с ножницами, чтобы срезать локон, покойница открыла глаза и села на своем ложе…»

Троллейбус остановился. «Конечная остановка, — объявил водитель с явным грузинским акцентом и выглянул из кабины, — кладбище!» О Боже, как он похож на того рыжего парня, которого… который пришел в дом тети Мани, приютившей меня, пришел с автоматом и стал рыться в ее сундуке; я бы не тронул его, несмотря на причитания тети Мани, если б он не сказал, что все русские… Я вышел вместе с уголовником. В руках сжимал лопату, обернутую тряпкой.

— Помощь не нужна? Немного возьму, — хрипло говорит спутник, и в голосе его слышится что-то неуловимо знакомое. Вблизи он и вовсе — урка уркой, низкий лоб, пристальный прямой взгляд, кепка на бровях, — нет, не встречались, хотя… уж очень что-то в нем до боли знакомо.

— Нет, нет… Я вот… саженцы выкопать…

— Ну-ну… хе-хе… давай-давай, сейчас самое время…

Я поплутал какое-то время среди могил, чтоб сбить с толку странного попутчика, оглядываясь и дико озираясь, — в голове был хаос, сплетение мыслей, смятение чувств, — я не слышал ни музыки, ни твоего голоса, что был для меня как маяк. Я пытался настроиться на тебя, на твою волну, на твою частоту, мне было так одиноко на этом печальном последнем пристанище — без твоего присутствия, без твоего голоса. Ну! Ну же!..

«…Они уехали в Америку, а через двадцать лет (звучит! — опять звучит твой голос!), а через двадцать лет вернулись, уверенные, что о них все давно забыли, но старый муж угадал ее и подал в суд: верните законную жену; однако судья, вникнув в суть дела, принял сторону влюбленных…»

Это только лишнее подтверждение того, что мне открылось.

Ты не умерла. Ты еще не совсем ТАМ. Тебя еще можно вырвать ОТТУДА. Я верну тебя — теплотой, лаской, любовью. Ты будешь моей; ты будешь со мной; только со мной, и только моя, ничья больше; я стану исполнять любые твои прихоти; я сделаюсь твоей обожающей тенью; скажешь — пойду на завод, в мартеновский вредный цех, в рэкетиры, в тот ад вернусь, из которого недавно вырвался с медалькой на груди и трещиной в черепе — чтоб только ты у меня никогда ни в чем не нуждалась; прикажешь — умру… Сейчас вот только разрою, сорву крышку, возьму на руки, прижму к горячему сердцу, покрою поцелуями — лицо, грудь, шею, — только бы никто… только бы никто…

О да, милый, целуй меня страстно!

Это ты… ты мне говоришь? Ты слышишь меня? — не испугался, а приятно удивился, и это придало сил и уверенности. Скорее! Скорее!.. Вот он, вот — пятый сектор! И вот он, угол, а вот рогатая береза, — все, как и объясняла твоя матушка. Только бы никто… Но что это? Что за звуки? В несколько прыжков я приблизился. И что же вижу? Могила разрыта. Женщина в белом платье с рюшечками по плечам лежит на мраморной плите, а знакомая лысая личность наклонилась над ней и бормочет:

— Ну очнись! Открой глазки! Я прошу тебя…

Наш пострел везде поспел! Как всякая чернь, он привык все получать даром. На-ха-ля-ву! Ну, я его сейчас…

Белое платье обильно забрызгано чем-то темным, при зеленоватом свете луны трудно разобрать, что это — вино или кровь. Я перехватываю рукоять лопаты поудобнее и примериваюсь: ну, как того грузина с автоматом, который себе на беду сказал, что все русские рождены рабами, рождены, чтобы только работать, причем на самых грубых и грязных работах… А вот не все!

Тук-тук-ту-ту-тук! — раздается стук костяшек по соседней ограде, и прямо над ухом звучит знакомый хрипловатый голос:

— Что это он? Вроде как кровь сосет, а?

Я вздрогнул — батя? — выпрямился, выронил из рук ставшую тяжелой лопату и — и огласил пустынное кладбище громогласным хохотом. Ха-ха-ха! Слушайте…ха-ха…что за дура…ха-ха…что за дурацкая история… ха-ха…с вампирами и гробокопанием!

* * *

Наутро проснулся свежим, бодрым, помолодевшим, с ясной головой и чистым сознанием. То, что происходило со мной в последние дни, показалось хмельным туманом; я словно вышел из запоя или из состояния наркотического криза. Приблизился к окну: город был переполнен уходящим бабьим летом; янтарь и золото заполонили весь мир; природа сочилась медом, как перезревшая дыня; небеса были чисты и сини, как очи херувима. Меня пошатывало, подташнивало, как бывает всегда, когда переберешь, передозируешь, и тем не менее — я радовался; радовался утру, своей бодрости, свежести, разлитой за окном, ясности памяти и вернувшейся силе, а главное тому, что избавился наконец-то от странного помрачения, которое извело меня уже вконец — в зеркало на себя смотреть страшно: кожа да кости; и тем не менее — мне легко и радостно, ведь все хорошие, здоровые вещи — смеются.

* * *

Эх, а все-таки курнуть бы еще разок… хоть один разок!

ГЛАДИАТОР

Homo homini Lupus est.

/приписывается Публию Осторию, римскому гладиатору/

Нынешние бои посвящаются переходу генералиссимуса Суворова через Альпы. Над рингом висит, увеличенная во много раз, визитка знаменитого полководца, на которой изображен собачий бой: светлейший князь Италийский, он же граф Рымникский — был большим поклонником этих боев…

Ты стоишь у самого у ринга, вцепившись пальцами в металлическую сетку, ты ждешь начала боя, боя насмерть, «без пощады», как договорились хозяева бойцов и устроители зрелища, потому тут и входная цена дикая, и ставки непомерные, стоишь, ждешь, кровь пульсирует у тебя в висках, и где-то глубоко-глубоко в тебе звучат чьи-то странные, но как будто знакомые слова, молитва-не молитва, гимн-не гимн: «Ой ты гой еси, мати сыра земля! Не спеленывай меня пеленой своей, не повязывай меня златым поясом, пеленай меня в латы крепкия, на главу надень золотой шелом». Голос этот звучит в тебе, а ты жадно ловишь каждое движение на ринге.

Вот вывели питбулей, старого