Карамболь - Вячеслав Иванович Дегтев

которого вся морда была в шрамах, был нежным папашей, и когда приносил добычу, ласково повизгивал, подзывая волчат; а еще он любил повыть на утренней и вечерней заре. Когда выл, отец преображался. Голос его был чист и преисполнен восторга; иногда ему отзывались два-три переярка-холостяка, в их несмелых голосах сквозили хрипловатые нотки, и чудился в них вопль отчаяния и одиночества. Отцу часто вторила мать, и тогда они слаженно пели вдвоем, с упоением и любовью, голоса их сплетались в сложнейшие построения, свивались и рассоединялись, и в той песне было все: любовный и дружеский призыв, накал охотничьей страсти, траур по товарищу, радость общения. Через песню волки передавали друг другу новости. Однажды отец споет о давно всеми забытом, о том времени, когда он ухаживал за волчицей, тогда еще невестой, и был еще соперник, волк с обгрызенным ухом, и они сцепились драться, и карнаухий стал побеждать, тогда на помощь пришла волчица-невеста, и вдвоем они прикончили немилого… Волчицу это старое воспоминание расстроит, и она больно укусит папашу за щеку.

Старый бирюк был помешан на вокале. Он отвечал на человеческое пение, на музыку транзистора, на охотничий рог. Однажды он отозвался на тепловозный гудок. Эта страсть вскоре его и погубит…

Ко всему прочему, отец не был добычлив. Частенько возвращался с пустыми зубами. Тогда он смущенно подходил к матери и виновато подставлял ей под укус свою шею, демонстрируя смирение. Мать ворчала недовольно, брала его за холку и начинала трясти, и он отрыгивая то, что удалось за день нахватать: остатки какой-то шкуры, две-три полевки, кашица из старых груш-падалиц… Отец был странный волк: летом он любил есть на бахчах арбузы; выбирал спелый арбуз, катил его до оврага, там арбуз разбивался, и оставалось спуститься и упиваться сочной мякотью.

Но вскоре отца не стало — он отозвался на охотничью вабу и был застрелен, — жизнь сделалась еще тяжелей. Правда, к ним стал частенько наведываться их дядюшка, материн брат, молодой переярок, который жил неподалеку от логова. Когда был жив старый волк, переярок подобострастно припадал к земле и подставлял в знак покорности под его зубы свою шею. Теперь он выступал гордо и важно — он стал кормильцем. Это тоже был необычный волк, он охотился, кажется, исключительно на лисиц. Каких только лисиц не таскал! Кроме обычных рыжих носил крестовок, с черным крестом на плечах, сиводушек, с белыми манишками, замарашек, с темными пятнами на морде; не бывало разве что черно-бурых. И волчата выжили. Когда он приносил добычу, мать выражала радость: смотрела ему пристально в глаза и повизгивала на одной ноте, а волчата благодарно лизали ему губы.

Носил он и собак. А когда наступила осень, они, подросший выводок, стали охотиться за дворнягами. Выманивали притворным бегством наиболее рьяных псов за околицу, и тут начиналось пиршество. Но лучше и легче всего была охота за гончими: собаки азартные, гонят — лают, аж легкие рвут, до рвоты, до кровавой пены. Волки, ориентируясь по голосу гончака, забегали ему под гон, и мясо само прибегало в волчьи пасти.

Можно считать, что возмужал наш волк на собачьем мясе. Но вскоре местным охотникам надоел этот форменный разбой, они устроили облаву, и в живых остались лишь волчица-мать и наш герой: они перепрыгнули через флажки, первой волчица, за ней он, тогда уже переярок, остальные остановились, повернули назад, и их постреляли. В момент прыжка через флажки и у волчицы, и у переярка самопроизвольно-судорожно освободился кишечник. Потрясение было настолько велико, что они с полкилометра бежали, на ходу выблевывая содержимое желудков. С тех пор собак он не трогал.

* * *

На арене между тем вовсю — бой. Сражаются две пары гладиаторов. С одной стороны гопломах в таком же красочном вооружении, как раньше, говорят, выступали самниты, со щитом-скутумом и мирмиллон в шлеме в форме рыбки, босиком, с овальным щитом и прямым мечом; с другой стороны два негра-нубийца, один вооружен как ретиарий, с сеткой, трезубцем и кинжалом, другой вооружен фракийцем, в шлеме с крылышками, с кривым мечом и круглым щитом всадника. Негры, хоть и крупные, мускулистые ребята, на бой, давно известно, жидковаты. Один струсил сразу, и его тут же закололи. Другой, тот что «фракиец», долго бегал вокруг арены, под свист и улюлюканье толпы. Наконец и его достал мирмиллон своим гладиусом. Он упал на песок, отбросил в сторону оружие и поднял черную лоснящуюся руку с выставленным пальцем — просил пощады. Часть зрителей, особенно верхние трибуны, где сидело много женщин и подростков, поднимали пальцы вверх — пусть живет! — и если б они пересилили, то раненого увели бы через «врата выживших», но основная масса богатеев опустила пальцы вниз, — пусть умрет! — трусов и плохих бойцов тут не щадят. Пересилили богачи.

Несчастного поставили на колени, и запыхавшийся, окровавленный гопломах в два удара обезглавил его иззубренным мечом. Подошел служитель в одеянии бога мертвых Харона, нанес ненужные «удары милосердия», проткнул оба тела побежденных мечом, после чего констатировал смерть. Убитых унесли через врата Лабитины, «врата мертвых».

«И славлю я Перуна и Стрибога, которые громами и молоньями повелевают. А Стрибог также и ветрами ярится на земле, — шепчу я, глядя как уволакивают убитых негров с арены. — Чернобог и Мара, вы зачали и произвели на свет демонов и демониц: Мороку, Мора, Черную Немочь, а также дочерей-лихоманок, которые вызывают у людей болезни: Трясею, Глядею, Храпушу, Пухлею, Немею, Глухею, Ломею, Желтею, Дряхлею, Смутницу, Зябуху, Каркушу, — напустите дочерей своих на врагов моих».

Братья готовятся к выходу, косо и недобро посматривая через загородку на меня. А я спешу назвать всех богов, боясь забыть кого-нибудь и тем самым обидеть.

«О Бог Велес! Ты наше Солнце, освещающее поля. Ты и Месяц, и Звездный Пояс. Ты цветущая наша земля. За тобой небесные рати. Ты орла быстрей и крылатей».

И Громовержцу — Богу Перуну, Богу битв и борьбы, я говорю: «Ты, оживляющий явленное, не прекращай моего Колеса вращать». И Числобога поминаю, который дни наши считает; Он говорит числа свои богам, быть ли Дню Сварожьему, быть ли Ночи; сбейся же со счета, говорю, в днях моих!

Предо мной неожиданно распахиваются ворота, и я выскакиваю на арену. Вот они — ощетинились копьями, братья-волкодавы!

Один вооружен как секутор, с легким щитом, мечом-гладиусом и в императорско-гальском бронзовом шлеме «мортефортино» без гребня, а другой — как димахер, в пластинчатом лорике, с двумя кинжалами. На правой руке у старшего не хватает двух фаланг на пальцах, а на левом предпречье