Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

Если говорить честно, то не для Гошки, не для звонаря и глазевшего с голубятни Федьки старался командир.

Он знал, что со старой галерейки, заросшей диким виноградом, будет во все глаза глядеть та, которую он предупредил заранее, что пролетит над Селеньем.

...Он разбился на взлете, делая «горку» на малой высоте.

«...Смерть — это нечто огромное. Это новая цепь связей с мыслями, вещами, привычками... Это новый миропорядок... Слишком много в мире людей, которым никто не помог пробудиться». Так сказал Антуан де Сент-Экзюпери, опытный пилот, который совершил множество взлетов и посадок, и все же число их не совпало, он сделал на один взлет больше.

2

«Если бы мне суждено было родиться вновь, я выбрал бы родиной Францию, Париж — местом рождения. Я выбрал бы себе тех же родителей, я бы еще больше любил ту же жену, родил с ней тех же детей и обманывал ее с теми же женщинами. Я искал бы дружбы у тех же друзей...»

— Я тоже! Я, Потехин, смело подписываюсь под этим откровением Андрэ Вюрмсера. Я тоже выбираю Париж местом рождения, но...

Я прошу, чтобы бог перенес Париж в Россию, а в России, кряхтя, перетащил бы его поближе к Каспийскому морю, где потеплее. Я выбрал бы себе тех же родителей и ту же жену, а насчет обмана? Кто знает? Здесь все сомнительно. Не совсем еще выяснено: кто, кого и с кем обманывает. Вполне возможно, что те, с кем ты обманывал, нынче тоже, хихикая, потирают руки, как мухи лапы, и считают обманутой не твою жену, а тебя. Впрочем, здесь я прекращаю всякие рассуждения и твердо оставляю за собой тех же детей и тех же друзей.

Я также попросил бы у всевышнего населить Париж людьми, которые бы понимали по-русски и которые не были бы так избалованы модами и изобилием, я настоял, чтобы заменили Сену на Волгу... Словом, при таких условиях Гошке пока приходится оставаться там же, где он родился.

А если говорить всерьез о каком-то патриотизме, о любви к месту своего рождения, то существует ли это реально? Не заблуждаемся ли мы, не путаем ли понятий и не тешим ли себя иллюзиями, что оный патриотизм, любовь, или, говоря скромнее, привязанность существуют на самом деле? Об этом в литературе написано немало, и можно привести, кроме высказывания Вюрмсера, множество клятв и заверений. Они смахивают одно на другое, и, изучая их, Потехин заметит одну особенность: чаще всего признаются в своей отроческой любви к деревне, к городу тоже, но реже и к какой-то его части, району. Немалое значение имеет и то, как ты жил в первую очередь, а не где. Мне понятна любовь Толстого к Ясной Поляне, но я не очень уверен, что она осталась бы неизменной, если в той же усадьбе он родился бы крепостным. Непоколебимый фабианец и жестокий ироник Бернард Шоу в сущности прав, когда замечает: «Патриотизм — это когда вы считаете, что эта страна лучше всех остальных от того, что вы здесь родились».

И опять, побаиваясь субъективщины, листает Гошка чужие письма, отзывы, откровения, признания, пытаясь из этих осколков сложить одно большое и цельное зеркало, которое объективно отразило бы родной город и которому бы читатель поверил сам.

Но и здесь не все одинаково, не все описания едины в своих похвалах или хулах. Кто с какого бока заедет, кого как примут, не говоря уж о времени. Конечно, разный город застали Самуил-Георг Гмелин, доктор врачебных наук императорской академии и разных ученых обществ член, побывавший здесь в 1770 году, и, скажем, писатель Гиляровский, который сто лет тому назад, до первого приезда в город, признавался: «...На низа бы податься, в Астрахань, на ватагах поработать. Приволье там, размах и воля: знай работай, а кто ты есть такой, откуда пришел, никто не спросит...»

Но возьмем приблизительно одно время и приблизительно один круг лиц. Алексей Феофилактович Писемский, литератор, пишет в 1856 году: «После безлюдного степного пути мне показалось, что я попал в многолюднейший город, а то и на ярмарку: народ кишмя-кишит на улицах. А что за разнообразие в костюмах: малахай, персидская шапка, армяк, халат, чуха. Точно после столпотворения вавилонского, отовсюду до вас долетают звуки разнообразных языков... Пропасть грязных, мелочных лавочек, тьма собак и все какие-то с опущенными хвостами, наконец, коровы, свиньи и бараны (здесь же на улицах) и толстоголовые татарские мальчишки, немного опрятнее и красивее свиней...

В гостинице, куда меня привезли, отвели мне, как водится, сыроватый и темноватый номер, с диваном, со столом и картинами, которые на сей раз изображали поучительно печальную историю Фауста и Маргариты...

— Дай мне, братец, есть, — сказал я провожавшему меня номерщику.

Он подал огромную порцию стерляжьей ухи, свежей осетрины и жареного фазана, при котором место огурцов занимали соленая дыня и виноград.

«Вот с этой стороны Астрахань красива», — сказал я сам себе и заснул, как может заснуть человек, проехавший в перекладной повозке, на почтовых, две тысячи верст».

Иного мнения придерживался опальный солдат, возвращавшийся из ссылки на Мангышлаке, в казенном обмундировании и с пятеркой в кармане, собранной благожелателями, — Тарас Григорьевич Шевченко: «Ай да Астрахань! Ай да порт-город! Ни одного трактира, где можно хоть как-то пообедать, а о квартире или гостинице и говорить нечего. И ухи не сыщешь, и это в городе, который половину огромного русского царства кормит осетриной». А ведь писано это всего-то год спустя — 7 августа 1857 года.

И великий ботуир, франт, «истребитель медвежьих бифштексов», кумир просвященной публики, писатель со всемирной славой А. Дюма-отец тоже отзывается о своем визите в город в октябре 1858 года. Выберем несколько строк из 90 страниц:

«Я катался как сыр в масле в русском гостеприимстве во всех волжских провинциях. Но они тусклы и жалки в своем убожестве, кроме обедов и ужинов, приемов и гуляний, салонов и трактиров...»

Дюма восхищался бараньими курдюками весом в 14 фунтов, вареньем из роз, лошадиным черепом, фаршированным черепахами. Ему не понравилась водка и понравился шашлык из осетрины, он стрелял гусей и готовил матлот из раков, катался на пароходе «Верблюд» и требовал верблюжью отбивную. Этот старый кудрявый сатир с улыбкой шире лица рассыпал направо и налево мадригалы и собирал щедрые подарки, он был восхищен этим «щедрым деспотизмом» и якобы вполне искренне принимал «изолятор казенного гостеприимства и радушие за широчайшую свободу независимого путешественника».

Но это француз Дюма, перед которым все приплясывали и