Две Луны и Земля - Елена Щелканова

Я стала работать в кафе каждый день и продержалась ровно два месяца.

Мне многое прощали. Я путала заказы, давала не ту сдачу и была самой медлительной официанткой в этом кафе. У других официанток, более расторопных, обнаруживались, при ближайшем рассмотрении, свои поводы любить работу. Они таскали еду, продавали напитки мимо кассы и ходили в кино с клиентами. У меня не получалось успевать делать столько дел одновременно.

Гости кафе спрашивали меня: «Студентка, наверное?» и смотрели с жалостью. В такие минуты мне казалось, что я стою на панели, а не с подносом у столика, и я титаническим усилием сдерживалась, чтобы не сказать гадость.

Хозяин не раз предлагал мне сменить выражение лица на более дружелюбное, он на прямую связывал доход официантки с шириной ее улыбки. В ответ на такое нарушение моих границ, гадости начинали копиться во мне в два раза активнее.

Невысказанные вслух гадости оставались внутри меня и за два месяца трансформировались в непроходящий кашель.

Однажды дома перед зеркалом я напоследок попробовала сделать дружелюбное выражение лица, представив перед собой нашего директора Армена, ужаснулась увиденному и окончательно приняла решение, что работа официантки не для меня.

Юлькин папа с высоты своего статуса бизнесмена как-то дал мне совет: «Лена, учись улыбаться людям». Он тоже, как я сейчас поняла, связывал ширину улыбки с размером доходов.

По всему выходило, что если я в ближайшее время не начну улыбаться от души, я буду обречена на жалкое пожизненное существование в квартире с родителями. И вставал вслед за этим главный вопрос: «Где брать улыбку?»

Ответа пока не было.

Пропажа

На День Города мы с Алисой решили впервые в жизни отправиться на салют в центр. Мама, из всей семьи, особенно не хотела, чтобы я ехала и пророчила дождь. Дождь, по-прежнему, оставался самым страшным, что по мнению мамы могло меня остановить. Бабушка по старинке пугала насилием и маньяками и дословно цитировала прошлогоднюю криминальную хронику с 27 мая с рекордным количеством убитых и раненых. Папа философски изрек: «Если человека тянет на приключения, его не остановишь».

Алиса ждала меня у подъезда. На плече у нее висел новенький фотоаппарат. Очередной подарок родителей для развития. Мы были в одинаковых майках Zara, которые нам привезла Юлька из Англии в свой первый приезд домой. (мне – голубую, Алисе – розовую). Любая поездка в центр всегда рассматривалась нами как торжественный выход. А поездка на салют – особенно.

Салют, к слову, оказалось не таким романтичным мероприятием, как мы себе представляли.

От самого выхода из метро Канал Грибоедова нас подхватила толпа и повлекла к Дворцовой. Все были пьяными и явно приехали с таких же окраин, как мы, если не хуже, и от этого становилось еще страшнее. Алиса тут же, как в любой нервной ситуации, захотела в туалет, и мы с огромным трудом вырвались из потока в районе Большой Конюшенной. Туалетов нигде не было, терпеть Алисе категорически запрещалось, и мы пошли в ближайший подъезд. Только мы устроились на лестнице, открылась дверь и появилась бабка.

– Ссать повадились! – завопила она. – Хулиганки!

Штаны мы натягивали уже в полете.

Вывалившись из подъезда, Алиса обнаружила новую неприятность, на ней больше не висел фотоаппарат.

– Украли! – схватилась за голову Алиса.

Она, конечно, была не из тех, кто долго оплакивает утрату. В голове Алисы моментально вызрела идея, начать копить деньги незаметно от родителей и в ближайшее время купить другой фотоаппарат, чтоб никто ничего не заметил. Эта новая цель придала ей сил. Алиса вообще очень любила иметь цель и идти к ней. А стоящих целей, на данный момент, у нее как раз не было.

Народ, тем временем, начал бить друг друга бутылками по голове.

– Ленк, может обратно? – первая предложила Алиса.

– Поехали! – с облегчением согласилась я.

Сама я никогда бы не озвучила, что не прочь вернуться, не дождавшись салюта. Приключение все-таки. Добровольно отказываться от приключений было не в моих правилах.

В вагоне метро творилось что-то ужасное. Вначале подрались два парня, а потом драка охватила практически всех пассажиров. Мы прижимались друг к другу в углу и молились, чтобы скорее объявили наш Проспект Ветеранов, конечную станцию.

Мы пошли к Алисе, домой я не торопилась. Аллочка запекла баклажаны. Мы наелись, посмотрели салют по телевизору, и я пошла домой.

По дороге я встретила ветерана, он шел по Удачному проспекту, в старомодном, сером, когда-то выходном костюме, сгибаясь под тяжестью орденов и медалей. Мы случайно встретились глазами. Его глаза я запомнила на всю жизнь, они были совершенно выцветшими и полными такого бездонного одиночества, что у меня защемило сердце. Настоящий герой, обеспечивший нам мирное небо над головой, идет никому не нужный. А под мирным небом молодежь лупит друг друга бутылками по голове. Мне захотелось плакать. Мир был чудовищно несправедлив, что-то безнадежно сломалось в его устройстве. Можно было только приспособиться и не замечать.

В тот год я стала засыпать под утро так крепко, что просыпалась как после потери памяти. Я по крупицам восстанавливала в голове, что я закончила школу, поступила в институт, Юлька уехала в Англию, я дружу с Алисой, мне надо ехать на на лекции. И каждый день я против своей воли мысленным взором видела себя, потом всю аудиторию в институте, весь город, всю страну, весь земной шар, и везде было одно и тоже, страдание, боль, ложные надежды, обман, подлость, жестокость, глупость и неминуемая смерть в конце пути.

Со мной как будто давно случилось какое-то горе, но я никак не могла вспомнить, какое именно. Ничего не приходило на ум, кроме ощущения, что дальше, после того, что произошло, со мной уже никогда не случится ничего хорошего.

Помощник

Бабушка уже несколько лет собиралась в лагерь без радости. Ее подруги юности, с которыми она всю жизнь ездила в «Ласточку», умерли. Веселые вечера на веранде, на берегу Красной реки канули в прошлое. В новом лагере «Юность» не было ни реки, ни веранды. Конечно, бабушка подружилась на новом месте и с поварихами, и с завстоловой Зинаидой Михайловной, и тоже выпивала и покуривала с ними после рабочего дня, но душевности, возникающей с теми, с кем ты прожил бок-о-бок всю жизнь,