Агнец. Евангелие от Шмяка, друга детства Иисуса Христа - Кристофер Мур

— Это хорошо… Постой — зеленых?

— Не, зеленых не люблю. Я просто мозги тебе трахал.

Глава 22

Тамил, как выяснилось, — вовсе не крохотный городок в Южной Индии, а весь южный полуостров, район примерно в пять Израилей, поэтому искать в нем Мельхиора — все равно что входить на божий праздник в Иерусалим и спрашивать: «Эй, я тут одного еврейского паренька ищу, никто не видал?» Правда, мы знали, чем занимается Мельхиор: святой аскет, живет в уединении где-то на побережье, и, как и брат его Гаспар, — сын принца. Мы отыскали сотни различных святых, или йогов, и большинство существовали в совершеннейшей строгости в лесах или пещерах; кроме того, обычно они сворачивали свои тела в абсолютно невозможные позы. Первым я увидел йога, обитавшего под навесом на склоне холма, что спускался к рыбацкой деревушке. Ноги у него были заткнуты за плечи, а голова, похоже, росла из неправильного конца туловища.

— Джош, погляди! Парень себе яйца лижет! Как Варфоломей, помнишь? Это мой народ, Джош. Это все мои люди. Я обрел свой дом.

М-да… на самом деле дом как раз я себе не обрел. Мужик всего-навсего практиковал некую духовную дисциплину (именно это «йога» и означает на санскрите — «дисциплина»), а учить меня не желал: мол, намерения мои нечисты или еще по причине какой-то белиберды. К тому же он не был Мельхиором. Поиски отняли у нас полгода и остатки всех наших денег, и двадцать пятый год своей жизни мы оба встретили до того, как нашли Мельхиора.

А тот с удобством проживал в неглубокой каменной нише на вершине утеса на самом берегу океана. У ног его чайки устроили себе гнездо.

Мельхиор являл собой волосатую версию своего братца — иными словами, был невысок и неширок, лет около шестидесяти, лоб помечен кастовым пятнышком. Волосы и борода у него были длинны и седы, лишь местами попадались черные пряди, а темные глаза глядели так напряженно, что казалось, белков у него нет вообще. На нем была лишь набедренная повязка, и худ он был, как те неприкасаемые, с которыми мы познакомились в Калигхате.

Мы с Джошем распластались по стене утеса, пока гуру развязывался из человеческого узла, в который сам себя скрутил. Процесс шел неспешно, и мы делали вид, что разглядываем чаек и наслаждаемся панорамой, дабы не смущать святого старца своим нетерпением. Когда наконец он принял позу, в которой уже не выглядел так, будто его переехала воловья упряжка, Джошуа сказал:

— Мы из Израиля. Шесть лет мы пробыли с твоим братом Гаспаром в монастыре. Я…

— Я знаю, кто ты, — ответил Мельхиор. Голос его звучал очень мелодично — как будто каждой фразой он начинал декламировать стихотворение. — Я узнал тебя, ибо впервые увидел в Вифлееме.

— Правда?

— Личность человека не меняется, меняется лишь его тело. Я вижу, ты уже вырос из свивальников.

— Ну да. Некоторое время назад.

— Больше не спишь в яслях? — Нет.

— Бывают дни, когда мне бы не помешали такие славные ясли, немножко соломы, может, даже одеяльце. Не то чтобы подобная роскошь мне требовалась — как и всякому, вставшему на тропу духовности, но все равно.

— Я пришел у тебя учиться, — сообщил Джошуа. — Я должен стать бодхисатвой своему народу и не очень уверен, как это сделать.

— Он — Мессия, — услужливо подсказал я. — Знаешь, да? Тот самый Мессия. Ну, типа, знаешь — Сын Божий.

— Ага. Сын Божий, — подтвердил Джош.

— Ага, — сказал я.

— Ага, — сказал Джошуа.

— Так что ты можешь нам дать? — спросил я.

— А ты кто такой?

— Мой друг, — ответил Джош.

— Ага, его друг, — подтвердил я.

— И чего же ты ищешь, его друг?

— Вообще-то мне бы хотелось больше не висеть тут на утесе, потому что у меня пальцы онемели.

— Ага, — подтвердил Джош.

— Ага, — поддакнул я.

— Найдите себе здесь пару ямок. У нас несколько пустует. Йоги Рамата и Махата не так давно переехали к своему следующему перерождению.

— Если ты знаешь, где тут найти какой-нибудь еды, мы будем тебе признательны, — сказал Джошуа. — Мы уже очень давно не ели. И денег у нас нет.

— Настало время твоего первого урока, юный Мессия. Я тоже проголодался. Принеси мне зернышко риса.

Мы с Джошем ползали по утесу, пока не нашли две пустые ложбинки, — вернее, пещерки, довольно близко друг к другу и не так высоко от пляжа, чтобы убиться, если вывалишься. Норки кто-то выдолбил в сплошной скале — такой ширины, что можно лечь, такой высоты, что можно сесть, и такой глубины, чтобы не заливало дождем, но только если он падал совершенно отвесно. Как только мы разместились на новых квартирах, я порылся в котомке и отыскал три старые рисинки, завалившиеся в шов. Я положил их в свою миску, взял ее в зубы и пополз к норе Мельхиора.

— Я не просил миску, — сказал йог.

Джош уже по стене перелез сюда и сидел рядом со стариком, болтая ногами. На коленях его устроилась чайка.

— Сервировка — половина еды, — сказал я, цитируя выражение Радости.

Мельхиор понюхал рисинки, взял одну и подержал в костлявых пальцах.

— Сырой.

— Ну да.

— Мы не можем есть его сырым.

— Если б я знал, что ты предпочитаешь его в ином виде, я бы его подал вареным с крупинкой соли и молекулой зеленого лука. (Ну да, молекулы у нас в то время уже были, так что отвалите.)

— Очень хорошо, сгодится и так.

Святой человек поставил миску с зернышками себе на колени и закрыл глаза. Дыхание его начало замедляться, и через минуту он, похоже, вообще сопеть перестал.

Мы с Джошуа ждали. Переглядывались. А Мельхиор не двигался. Даже грудь скелета не вздымалась. Я устал и проголодался, но ждал. А святой не двигался почти час. Учитывая недавно освободившиеся норки на этом утесе, я начал беспокоиться: вдруг Мельхиор пал жертвой какой-то смертельной йогоубийственной эпидемии.

— Он умер? — спросил я.

— Не могу сказать.

— Ткни его.

— Ну как же? Он мой учитель, святой человек. Я не могу его тыкать.

— Он неприкасаемый.

Джошуа не утерпел против иронии и ткнул йога под ребра. Тот неожиданно открыл глаза, вытянул руку к морю и завопил:

— Смотрите, чайка!

Мы посмотрели. А когда вновь перевели взгляды на йога, тот держал на коленях полную миску риса.

— Вот. Теперь приготовьте его.

Так началось ученичество Джошуа, которое Мельхиор называл поиском Божественной Искры. Со мной святой человек был суров, но с Джошем его терпение было безграничным, и вскоре стало очевидно: пытаясь