По морю прочь. Годы - Вирджиния Вулф

– Наши недостатки! – вскрикнула Рэчел. – Какое они имеют значение! – А потом спросила: – Я люблю? Это и есть любовь? Мы должны пожениться?

Очарованный ее голосом, самим ее присутствием, Теренс воскликнул:

– Ах, Рэчел, ты свободна! Тебя не изменит ни время, ни брак, ни…

Голоса остальных продолжали звучать за ними, то ближе, то дальше, и особенно выделялся смех миссис Флашинг.

– Брак? – повторила Рэчел.

Им в спину опять начали кричать, предупреждая, что они слишком отклонились влево. Скорректировав направление, Теренс продолжил:

– Да, брак.

Ощущение, что они не смогут соединиться, пока она не узнает о нем все, заставило его опять пуститься в объяснения:

– Все, что во мне есть плохого, с чем мне приходилось мириться – за неимением лучшего…

Рэчел что-то прошептала о своей жизни, но не смогла описать, какой она видится ей сейчас.

– И одиночество! – продолжал он. Он представил, как вместе с ней идет по лондонским улицам. – Мы будем вместе гулять, – сказал он. Простота этой перспективы сняла напряжение, и они впервые рассмеялись. Они были бы рады взяться за руки, но их еще не оставило смущение перед глазами, уставившимися на них сзади.

– Книги, люди, места… Миссис Натт, Грили, Хатчинсон, – бормотал Хьюит.

С каждым словом понемногу рассеивался таинственный туман, окутывавший их в глазах друг друга, отчего их общение становилось все более естественным. Сквозь знойный южный пейзаж все казалось им яснее и более живо, чем раньше. Как в тот раз, когда Рэчел сидела у окна гостиницы, она увидела весь мир где-то внизу и в истинном свете. Время от времени она с любопытством смотрела на Теренса, разглядывала его большой серый пиджак и лиловый галстук, разглядывала мужчину, с которым ей предстояло провести всю жизнь.

После одного из таких взглядов она тихо проговорила:

– Да, я люблю. Нет сомнений, я люблю тебя.

И все же между ними еще оставалась какая-то неловкая отдаленность; когда она говорила, казалось, они уже очень близки, их ничто не разделяет, а в следующее мгновение они опять расходились врозь, далеко-далеко друг от друга. Остро ощутив это, она воскликнула:

– Мы будем ссориться! – Но, посмотрев на него, она почувствовала – по форме его глаз, по складочкам у рта и другим характерным чертам, – как он ей по душе, и добавила: – Когда я хочу ссориться, ты все понимаешь. Ты тоньше, чем я, намного тоньше.

Он ответил на ее взгляд улыбкой, замечая в ней, почти как она – в нем, мельчайшие черточки, вызывавшие у него пронзительную нежность. Она принадлежит ему – навсегда. Барьер преодолен, и теперь их ждут неисчислимые радости.

– Я не тоньше, – сказал он. – Просто я старше, ленивее; и я мужчина.

– Мужчина, – повторила она и, охваченная новым чувством обладания, вдруг поняла, что может дотронуться до него. Она протянула руку и легко прикоснулась к его щеке. Он потрогал пальцами то место, где побывали ее пальцы, и прикосновение к собственному лицу опять вернуло непреодолимое ощущение нереальности. Его тело нереально, весь мир нереален.

– Что случилось? – начал он. – Почему я сделал тебе предложение? Как это произошло?

– А ты сделал мне предложение? – удивилась Рэчел. Они как будто потеряли друг друга из виду и не могли вспомнить, что было уже сказано.

– Мы сидели на земле, – сказал он.

– Мы сидели на земле, – подтвердила она. Одно воспоминание о том, как они сидели на земле, опять объединило их, они пошли дальше молча, при этом сознание каждого работало с трудом, а то и вовсе переставало работать, и тогда окружающий мир воспринимали только их глаза. Он снова попытался рассказать ей о своих недостатках и почему он ее любит; а она стала описывать, что чувствовала в те или иные моменты, и они старались вместе истолковать ее чувства. Их голоса звучали так прекрасно, что постепенно они перестали вникать в смысл фраз. Слова разделялись длинными паузами, но теперь это были не паузы смущения и внутренней борьбы, а освежающие промежутки тишины, во время которых обыденные мысли текли легко и свободно. Рэчел и Хьюит начали говорить естественно о самых обычных предметах, о деревьях и цветах: «Смотри, вон там, какие красные, точно как садовые цветы у нас дома» и: «А вон кривая ветка, как скрюченная рука старика».

Исподволь, очень спокойно, как будто внимая току крови в своих жилах или журчанию воды на камнях, Рэчел осознавала в себе новое чувство. Она недолго гадала, что это такое, а потом сказала сама себе, удивившись тому, что обнаружила в себе нечто столь известное:

– Это счастье, наверное, – и повторила громко Теренсу: – Это счастье.

Не успела она умолкнуть, как он произнес:

– Это счастье, – отчего они решили, что у них одновременно возникло одно и то же чувство. И они стали описывать друг другу, какие чувства вызывает у них то и это, как все вроде бы осталось прежним, но и как изменилось – потому что изменились они сами.

Голоса, раздававшиеся за ними, не могли проникнуть сквозь воды, в которые они погрузились. Много раз повторенное, имя Хьюита распалось на короткие слоги и звучало в их ушах как треск сухой ветки или птичий хохот. Вокруг них шептали и бормотали травы и ветерки, и они не замечали, что шелест травы становился все громче и громче и не затихал, когда прерывался ветер. Внезапно рука, тяжелая, будто железная, упала на плечо Рэчел; это могла быть и молния небесная. Рэчел упала, трава хлестнула ее по глазам, набилась в рот и в уши. Сквозь трепещущие стебельки она увидела фигуру, большую и бесформенную на фоне неба. Над ней стояла Хелен. Катаясь по земле, видя то одни зеленые заросли, то высокое голубое небо, Рэчел потеряла дар речи и почти лишилась чувств. Наконец она замерла, но дышала часто и тяжело, отчего сотрясались все травы вокруг нее и перед ней. А над ней маячили две огромные головы – мужчины и женщины, Теренса и Хелен.

Оба раскраснелись, оба хохотали, их губы двигались; они встретились и поцеловались в воздухе над Рэчел. До нее, лежавшей внизу, долетали отдельные слова. Ей показалось, что они говорят о любви, а потом – о браке. Она села и почувствовала рядом мягкое тело Хелен, сильные и добрые руки, и счастье опять поднялось и схлынуло последней высокой волной. Когда все улеглось, травы успокоились, небо опять стало горизонтальным, земля со всех сторон плоской, а деревья выпрямились, она первая заметила нескольких человек, терпеливо стоявших поодаль в ряд.