Запертый сад - Сара Харди

Коронация оказалась захватывающей; ей даже было неловко, что помазание монарха елеем так ее взволновало – как, впрочем, и другие подробности: ингредиенты для майонеза-карри к коронационному цыпленку или что Бенджамин Бриттен не дописал обещанный гимн, потому что свалился с гриппом. Когда она опрометчиво попыталась рассказать мужу, что коронационное платье расшито тюдорскими розами, трилистниками, чертополохом, пореем, протеями, кленовыми листьями, он перебил ее: «Надо было тебе комментировать вместо Ричарда Димлби». И еще что-то проворчал про ярмарочные костюмы и массовую истерию.

Утром они с детьми и Джонатаном смотрели всю церемонию в Большом доме. Рэйны специально по этому случаю купили телевизор и позвали всех, у кого такого новшества не было, – то есть почти всю деревню. К десяти утра в библиотеку набилось человек сто. Больше четырех часов она стояла, вытянув шею, и не отводила глаз от черно-белой телевизионной картинки.

Ей казалось, она понимает, что там будет происходить, но все равно завершающая церемонию процессия через весь Лондон ее потрясла. Новоувенчанная королева выехала из Вестминстерского аббатства, сидя в золотой карете рядом с красавцем-принцем. Джейн смотрела на них и думала о том, что это – кульминация долгих столетий старинной истории, которую современная история едва не перечеркнула.

Победа далась дорого. Она сквозь слезы смотрела на многотысячную толпу, заполнившую улицы Лондона. Все эти люди столько пережили, столько потеряли.

Восемь лет назад тоже праздновали – сначала победу над Германией, потом над Японией. Но на самом деле победа все время оставалась далекой, как линия горизонта. За ней последовали годы лишений; пришлось привыкать к очередям и нехватке всего.

Она надеялась, что никто не заметит, как она уходит из комнаты, но Джонатан последовал за ней, и с неожиданно тоже взволнованным лицом сказал: «Все хорошо, солнышко, все хорошо».

Ну да. Все и было хорошо. Оказывается, нужна сказка о принцессе, ставшей королевой, чтобы с облегчением и благодарностью поверить, что долгие мучения войны позади, а детям, может быть, не придется испытывать то, что испытала она сама.

Она поглядела в окно в сторону пруда. Там, на берегу, кто-то из гостей беседовал с сэром Стивеном, у которого на плечах сидел Джеймс, его шестилетний сын. «Вот это все мой дом, – подумала она —. Наш дом. Из-за войны». Если бы не Блиц, она сейчас была бы не здесь. Их старое лондонское жилье по-прежнему лежало в разбомбленных руинах – хотя она слышала, что всю улицу собираются полностью снести и построить там новые многоквартирные дома.

Даже для ее мужа эта деревня теперь стала своей.

Немного раньше, когда она зашла в шатер, спасаясь от дождя, и смотрела детское представление, она думала про себя: пожалуйста, пусть эти поющие дети не будут знать в жизни ничего, кроме мира и процветания.

И снова на глазах у нее выступили слезы: сегодня ей и правда казалось, что страна как-то оживает. А может, и весь мир. Она подумала про Джорджа Айвенса в Бронксе. Он служил капелланом и хормейстером в нью-йоркской школе для детей-сирот. У него сейчас еще день, и он готовится к вечернему концерту в честь коронации, который начнется с четырех британских народных песен – «Закатный дом», «Дэнни-Бой», «Сио Ган» и «Зеленые рукава». Последнюю он должен спеть как солист.

Айвенс поет. Живет. Несколько лет назад она бы сочла чудом, скажи ей кто-нибудь, что в 1953 году он будет подниматься на сцену, выходить к микрофону.

Она вынула из сумочки последнее письмо, которое он написал ей с мужем, – надо же показать Элис Рэйн, она всегда спрашивает.

А завершим мы концерт «Землей надежды и славы». Не надо морщиться, Джонатан. Я понимаю, что общественные перемены совершаются не так быстро, как тебе хотелось бы. Но когда я слышу про все ваши преобразования в Оукборн-Холле, я думаю, что в этом и есть надежда и слава – в сердцах таких людей, как вы.

– Добрый вечер, – буркнул подошедший мужчина; походка у него была такая, как будто он шагает в полном обмундировании. Что он вообще открывает рот тоже чудо. Он освобождал Бельзен в апреле 45 года и до последнего времени постоянно молчал. С Рождества он жил в Оукборн-Холле, и Джонатану удалось его чуть-чуть разговорить.

– Добрый вечер, Джек, – сказала она, но его прямая спина уже удалялась.

За последние годы Рэйны впустили в свой дом больше двадцати ветеранов. Среди них были и раненые или больные, и те, что находились в безысходном упадке духа.

Началось с Леклерка, старого французского товарища Стивена; Джейн предполагала, что они вместе воевали, хотя француз об этом молчал – как не говорили о войне ни ее муж, ни сам Стивен. У Леклерка диагностировали рак в безнадежной стадии, и поскольку своей семьи у него не было, Стивен и Элис позвали его поселиться у них.

Джейн помогала за ним ухаживать. Ей стал нравиться его суховатый юмор, и за время, которое он провел с ее сыном, она тоже была благодарна – Кристофер считал, что это благодаря Леклерку и Стивену он смог поступить в Кембридж на иностранные языки. Леклерк был еще жив, когда появился еще один французский товарищ Стивена, – и дело пошло. Прямо сейчас в Большом доме жило восемь человек, и еще один должен был прибыть в конце недели – бывший узник из японского лагеря в Бирме, который с тех пор нигде не мог устроиться.

«Если этим доходягам не помогут как можно скорее, придорожные канавы и тюрьмы переполнятся», – ворчал Джонатан. Он был прав. Сам он не мог больше работать участковым врачом – смотреть, как он держит чашку чая, пытаясь не расплескать, было мучительно, – но для изучения психиатрии в твердой руке не было надобности. С отчаявшимися душами на его попечении он обходился мягко и умело. К нему все чаще посылали пациентов.

Ей было интересно, что он делает-то с ними, как побуждает к разговору, – потому что с ней его задушевные разговоры сводились к вопросам в духе «Что на ужин?». За последний год в печати появилось несколько книг с воспоминаниями о войне; прошедшее время уже позволяло людям заговорить о том, что когда-то хранилось в тайне. Но к ее мужу это не относилось. Когда она сказала, что купила книжку человека, сбежавшего из Кольдица, он весь взъерепенился, заявил, что уж точно ничего такого читать не станет, и снова завел