Запертый сад - Сара Харди

он опять выйдет из себя, последствия для его брака окажутся самыми плачевными. Даунс сжал спинку кресла – он не станет – не станет – кричать ей, что она все равно не поймет. Он сжал зубы и ждал.

Но, вместо того чтобы снова разозлиться, жена уставилась на пол пустым взглядом. Выражение ее лица было непроницаемым, в комнате стояла тишина, а между ними лежала пропасть невысказанных мыслей. Потом часы на камине пробили семь, и их бой вернул ее к жизни.

– Не только тебе есть в чем признаваться, – сказала она. – Но если ты хоть раз потом это припомнишь, используешь в нашем споре, скажешь детям – клянусь, я уйду от тебя.

– Ох, Джейн!

– Просто послушай. – Она опустила руки на колени и стала водить ими, как будто разглаживала ткань. Он часто просыпался под утро и видел, как она стоит у окна и гладит свои колени вот этим самым движением. Но никогда не решался спросить, что ее гложет. –  В то лето 1940 года – когда я не знала, что ты жив. Все – от правительства до моей мамы – говорили мне, чтобы я уехала из Лондона, пока не начался Блиц. Сейчас ты мне все время твердишь, чтобы я перестала волноваться, но в ту осень я волновалась недостаточно. Даже когда стали бомбить, я говорила себе, что ничего страшного не случится, если я останусь в Лондоне. Ты никогда не спрашивал, почему я вдруг прыгнула в поезд и привезла всю семью в Оукборн, в безопасность. Помнишь, когда ты ушел на войну, я пошла работать в больницу?

Он кивнул. Ее подруга, старшая медсестра, умоляла ее помочь обучать новых сестер.

– Меня взяли потому, что они хотели не просто кого-то, кто разбирается в медицине, – сказала она. – Им нужен был человек, который подаст пример, как обращаться с испуганными, больными людьми, как сделать так, чтобы они почувствовали себя в безопасности.

– Все пациенты всегда хотели, чтобы ими занималась ты…

– А безопасность моих детей? – перебила она. – Об этом я вообще не думала.

– Ну что ты!

– Посмотри в лицо фактам, Джонатан. – Ее голос изменился. Она говорила с ледяным спокойствием. – Они чуть не погибли. Из-за моего решения. Они выжили чудом, так мне сказали дружинники противовоздушной обороны. Но какой ценой? Если бы я обеспечила Элинор безопасность, она бы сейчас не сходила с ума, пытаясь сделать идеально все до мелочей. А Кристофер мог бы…

Она замолчала, и Даунс почти хотел, чтобы она снова начала всхлипывать, – все что угодно, только не это медленное, методичное самобичевание.

– Но была война! – воскликнул он. – Нас ставили перед невозможным выбором. Сколько добра ты сделала, сколько жизней спасла!

– Такой благородный альтруизм свойствен тебе. – Она посмотрела на него почти по-доброму. – Я всегда знала, что ты не сможешь никому отказать в помощи. Но я осталась для себя. Понимаешь разницу? Мне нравилась работа. Я осталась из тщеславия! Из эгоизма! Чтобы проявить себя. Я поставила свои желания выше нужд собственных детей, и в результате…

– Джейн, остановись! Не надо казнить себя!

Она говорила, не слушая его:

– На самом деле – и я еще раз предупреждаю, что, если ты повторишь это детям, я никогда тебя не прощу, – быть медсестрой намного проще, чем быть матерью. Я люблю моих детей. Конечно! Но иногда рутина… Нет, дело не только в этом. Ты все время боишься что-то сделать не так, а в больнице… я работала с выдающимися людьми, и они меня уважали, и я была уверена, что правда хорошо делаю свою работу.

Ее лицо исказилось от отчаяния. Он растерялся. Джейн сейчас не обвиняет ни в чем его, но эти самообвинения совершенно безумны.

Много лет назад, когда у них еще не было детей, если у кого-то из них появлялся безнадежный больной, они умели помогать друг другу, находить утешение. Но сейчас? Она выглядела непривычно хрупкой, тонкие морщинки расходились от ее глаз, вокруг рта. Он не замечал их раньше. И подумал со стыдом: «Так я не смотрел».

Ее глаза обратились к нему, как будто она просила о помощи, и он осторожно, боясь неправильно истолковать эти знаки, сказал:

– Я думаю, тебе нравилось работать в больнице еще и потому, что там тебя все слушались, не то что дома.

К своему облегчению, он увидел легкую улыбку. И продолжил:

– Когда я здесь ковыляю по своим обходам, мне говорят, как ты прекрасно лечила всех во время войны, когда заменяла доктора Хьюза. Кажется, они и сейчас предпочли бы, чтобы их лечила ты, а не я.

Она пожала плечами, но уже казалась больше похожей на себя.

– Тебе бы не понравился Хьюз. Я поддерживала легенду, что он слишком болен, чтобы работать, но на самом деле для «старых семей» он всегда чувствовал себя неплохо. Так что я…

– Ты его покрывала! Я люблю тебя, Джейн!

Но она снова не слышала его и опять принялась складывать и разворачивать носовой платок.

– Так что вот мой секрет, – сказала она. – Правда о том, зачем я осталась. Видишь, я понимаю, почему ты остался добровольцем.

– Ох, Джейн! Я бы тоже остался в Лондоне! Я точно это знаю. Почему ты мне не сказала? Я бы не дал тебе так себя терзать…

– Вот как? – Она снова рассердилась. – А ты мне разве что-то рассказывал? Все, что я знаю об этих лагерях, – то, что ты писал в письмах, пять листков ерунды про крикет и шахматы. Я могу только догадываться, как ужасно там было, по тому, во что это превратило тебя…

В скотину, подумал Даунс, но она не окончила фразу.

– Я знаю, я был скотиной, – сказал он вслух и добавил так осторожно, как только мог: – Но и ты… тоже изменилась.

Она ничего на это не возразила, только смотрела невыносимо печально. Как он жалел, что не может вернуть ей потерянные годы.

– Почему, почему ты не можешь сказать мне правду про эти пять лет? – спросила она.

– Я не могу. Просто не могу.

– Но сейчас есть врачи, которые…

– Думают, что все обязательно надо выволакивать на свет Божий, – перебил он, чувствуя, что она загоняет его в угол этим упоминанием медицинской науки. – Это не для меня.

Его охватил страх, что она сейчас будет настаивать. Что останется только на этом условии.

– Я не смогу перенести, чтобы ты это узнала. Тем более – дети. Пожалуйста, – прошептал он. – Не спрашивай меня больше. Я люблю тебя, Джейн, это все, что тебе нужно знать.

Она проворачивала обручальное кольцо вокруг пальца, потом