Запертый сад - Сара Харди

– У меня не хватило храбрости признаться.

– Потому что есть вещи слишком страшные, чтобы их облекать в слова. Любой, кто тебя судит, понятия не имеет, что это такое – оказаться на твоем месте. Эй, слушай меня! Ты настоящий герой. Нам бы такие пригодились, ей-богу, а не люди вроде Паке и других засранцев, которые только и могут, что создать собственную мифологию и в ней красоваться.

– Наверное, – еле слышно сказал Стивен, – наверное, нам всем надо понять, как теперь жить с самими собой.

– Да уж конечно, учитывая, что все официальные отчеты не будут содержать ничего, кроме вранья.

– Аньес будет указана на памятнике?

– Конечно. Но ты понимаешь, какая выбрана дата? 25 августа. Освобождение Парижа великим де Голлем, который хочет нас всех убедить, что он один со всем и справился. Я как вспомню, что бойцы Сопротивления плелись за ним по Елисейским Полям во время этого его чертова парада победы, у меня в глазах белеет.

– Да провались они – де Голль, Паке, вся эта компания, – сказал Стивен. – Тоже мне герои. Другое дело Аньес, ее родители. – Он вспоминал слова Элис. – Они должны понимать, что их жертва была ненапрасной. И твоя, твоя жертва, Леклерк.

– Моя жертва? Мне янки сулят золотые горы!

– Ты понимаешь, о чем я. Жертва – в том, что мы больше не те, кем были когда-то.

Леклерк снова закурил. «Наверное, я сказал лишнего», – подумал Стивен. Леклерк встал, отряхиваясь от песка, и пробормотал:

– Пора идти, а то я на поезд опоздаю.

Они вернулись к машине, тронулись, опять не говоря ни слова, и когда Стивен остановился возле станции, Леклерк сказал ему:

– Не жди, поезжай домой.

– Но я хочу попрощаться, – возразил Стивен. – И поблагодарить тебя. За то, что ты приехал. За то, что все понимаешь. – От этого, впрочем, не легче. – Так легче, – сказал он и пожал Леклерку руку.

Леклерк вздохнул.

– Ну, я рад, что все-таки не зря приперся. Передай жене мои извинения.

– Обязательно.

– Хорошо, что у тебя жена, которая тебя ждала.

Элис ждала, да; но хотела ли она до сих пор, чтобы он вернулся, он понятия не имел.

– Adieu, mon ami, – сказал Леклерк, когда поезд показался из-за изгиба рельсов.

Не au revoir, заметил про себя Стивен.

Леклерк уехал, и Стивен почувствовал себя ужасно одиноким. Ему и раньше было одиноко, но он принимал эту боль как наказание. «А теперь, – подумал он, – я тоскую по другу. И скорблю о нем. И о своей жене».

А кроме того, ему было страшно.

Ему было страшно за Элис, за то, в какую сделку с совестью превратится теперь их брак. Ему было страшно, что он больше не сможет принести ей счастье, а она до конца дней будет притворяться, что он смог. Ему было страшно, что он выжил, но оказался недостоин этого. И больше всего ему было страшно, что он еще глубже погрузится в апатию, которая может прийти за столкновением со смертью.

Тут ему пришло в голову, что у него осталось важное дело, о котором вообще-то следовало подумать раньше. Но и сегодня еще не поздно. Он вернулся в машину, завел мотор и медленно отъехал от станции.

Глава 49

Доктор Даунс мечтал о таком английском летнем вечере все эти годы за колючей проволокой. Когда, завершив обход, он возвращался домой, именно эти картины – мужчина косит лужайку, женщина укрепляет на колышке стебель роскошной алой шток-розы, дети играют в классики, утки вразвалку шагают по дорожке – словно говорили ему: ты воевал, ты защищал вот этот мир, вот эту красоту. В пабе смеялись и шумели, и он подумал, не остановиться ли, не взять ли пинту, – но нет, надо поскорее добраться до своих.

– Ау! – крикнул он весело, заходя в дом, в благословенную прохладу прихожей. – Я дома!

Никто не ответил. Он прошел в кухню. Там, перед корзиной неочищенных гороховых стручков, подперев голову рукой, сидела его жена.

– А, – сказала она. – Я не слышала, что ты пришел. Как дела?

– Хорошо – наконец-то я дома, – сказал он, целуя ее в макушку. – Что на ужин?

– Да вот рыбу думала приготовить.

Он заглянул в кладовку, где на эмалевом блюде лежало что-то неживое неопределенного рода и вида, и чуть было не сказал «вот, оказывается, что значит ни рыба ни мясо», но вовремя прикусил язык и решил пойти наверх переодеться. Но Джейн принялась за горох с таким отчаянным видом, что он спросил:

– Что-то не так?

– Нет.

– Ну, Джейн. Я же вижу.

– Не знаю. Кристофер.

Он вздохнул.

– Что он еще наделал?

– Ничего!

– Прямо ничего? Ты бы не сидела с таким видом. Он что-то сказал?

– Ничего! В том-то и дело.

– Ему только что стукнуло шестнадцать. Вряд ли он будет влетать сюда и в подробностях рассказывать матери, как провел день. Я с ним поговорю.

– Нет! Не надо.

– Думаешь, будет только хуже? – По ее выражению лица было ясно, что именно так она и думает. – Ну и ладно, как знаешь.

Он прохромал наверх, тяжело опустился на кровать и отстегнул ногу. В жару таскать ее было невыносимо, кожа на культе покраснела от раздражения. Он натянул шорты, бросил протез под кровать. Проще ковылять с костылем, чем опять прицеплять этот ужас.

Из окна он видел, что Джулиет в саду играет с Расти. Она посмотрела в его сторону, радостно помахала рукой. Сейчас он себе нальет чего-нибудь холодного, выйдет в сад, поболтает с ней.

Он вышел из комнаты, прошел к лестнице мимо двери Кристофера. Но что-то заставило его повернуть назад. Может же он поговорить с собственным сыном и не развязать очередную мировую войну?

Он открыл дверь.

– Эй! – завопил Кристофер, хватая рубашку с кровати и поспешно в нее заворачиваясь. – Выйди отсюда!

Даунс перевидал самые разнообразные травмы за свою профессиональную жизнь, но ничто не могло подготовить его к такому зрелищу, потому что на этот раз травмы украшали тело его собственного сына.

– Кристофер! Господи боже. – Он инстинктивно вытянул руки, забыв про костыль, который тут же грохнулся на пол.

– Уходи, – сказал Кристофер, забиваясь в угол, – уйди отсюда.

Даунс не двинулся.

– Джейн! – позвал он слабым голосом. Но она и так уже бежала наверх, потому что услышала, как кричит Кристофер.

– Что случилось?

– Кристофер, – сказал он мягко, как привык разговаривать с напуганными пациентами, – повернись, покажи маме.

Кристофер опустился в кресло у стола и