Запертый сад - Сара Харди

– Ну я вряд ли выдам государственную тайну, если скажу, что вчерашний день провел в Ламбетском дворце, изучал рукописное Евангелие XII века.

– Здорово! Мне всегда представлялось, что лицевые рукописи – это такие молитвы для глаз.

Леклерк пожал плечами, достал сигарету, закурил.

– В них уж точно можно укрыться, – сказал он и вздохнул. – Ты в Лондоне-то бывал, с тех пор как вернулся?

– Проезжал на поезде, разумеется, но… – Стивен провел рукой по стеблю травы. – Но дальше, чем сюда – на этот пляж, – я никуда не выбирался.

– Ну, лишь бы не в психушку, – пробормотал Леклерк.

В свое время Леклерк сказал то же самое про Бенуа, человека, которому Стивен был обязан жизнью. Если бы Бенуа не вытащил его тогда из тюрьмы – он уже совсем подыхал, – кто знает, что он рассказал бы немцам, когда они в очередной раз сунули бы его голову под водопроводный кран… Этот самоотверженный герой теперь спивался.

– Ты не знаешь, как там Бенуа? – спросил Стивен, вернее, заставил себя спросить.

– Да вроде все так же, насколько я знаю. Возьмешь? – Леклерк протянул ему пачку «Житан», как будто давая понять, что не хочет говорить про Бенуа. – Они получше, чем дерьмо, которое вы тут курите.

Они закурили; от аромата этой крепкой затяжки Стивен даже здесь, на берегу Восточной Англии, почувствовал нервно-радостное напряжение, хорошо знакомое ему по французским лесам.

– Я не ожидал, – сказал Леклерк, – что в Лондоне такая мерзость запустения. Я думал, меня уже войной не удивишь. Конечно, хорошо, что для меня есть работа. Столько произведений искусства в опасности. Держит меня на плаву. Ну и занимает голову и руки. Так время и проведем. – Голос его стал тише. – Я скучаю по войне. По товариществу. Как мы все понимали друг друга. Сейчас Франция как будто на пороге гражданской войны. Один француз против другого. Это так отвратительно, что я собираюсь уезжать.

Стивен взглянул на него с удивлением.

– Мне только что предложили работу в Америке. В каком-то новом музее в Техасе. Они там скупают старинные Библии пачками, и им нужен человек – я, – чтобы книжки продержались еще несколько веков. Хотя не знаю, хватит ли у меня сил смотреть, как америкашки возятся с немчурой. Выделяют им миллионы долларов после того, как мы рисковали жизнью, рассудком, всем, чтобы только их победить. Ну и хрен с ним. Поеду. Если они раздают доллары направо и налево, почему я должен уступать каким-то фрицам?

– Ну и правильно. Я, правда, на янки зла не держу. Все-таки учти, что, если бы не они, тут были бы фашисты. Мы лежали бы в могиле, те вон детки корячились в трудовых лагерях. А немцев они засыпают деньгами, потому что теперь ненавидят русских.

– Знаешь, кого я больше всего ненавижу?

Стивен смотрел в сторону моря. Если прикрыть глаза, можно не замечать колючую проволоку – будут видны только туманные волны до самого горизонта, дети, которые кувыркаются в волнах с серебристыми гребешками под ярким солнцем.

– Нет, – сказал он, – кого ты больше всего ненавидишь?

– Да своих же. Посмотри на этого putain Паке – собирается в мэры! Уж если кто знал, как выйти сухим из воды, так это он. Первый готов любого обвинить в коллаборации. А сам-то! – Леклерк повернулся к Стивену с раздраженным видом. – Помнишь кузнеца в Арвенне? Его дочка спала с немецким солдатом. Дура, конечно. Но ей было-то всего шестнадцать. И парень примерно того же возраста – дети, короче. А что они с ней потом сделали… Паке это лично одобрил. Господи. Ей бы жить, как вот эти детки. А она… Это Паке устраивает пляску с бубном по поводу памятника. Хотя не только он. Все возводят какие-нибудь кресты великим героическим французским освободителям.

– Ну некоторые и были героями.

– Маловато.

– Ты вот, например, – сказал Стивен. – Ты же мог тихо сидеть и молчать в тряпочку, как многие.

– Может, и сидел бы, будь у меня семья.

– Хватит себя пилить, – сказал Стивен, понимая, что повторяет слова Элис.

Леклерк посмотрел ему в глаза.

– Можно подумать, ты себя не пилишь. Как насчет Аньес?

Стивен на мгновение замер, не в силах даже сморгнуть.

Аньес.

Он издал какой-то сдавленный звук, а потом, словно высвобождаясь, с усилием сказал:

– Это я убил ее, Леклерк. Не фашисты. Я.

Бог священника, может, его и простил – и Элис тоже, – но значение-то имело только то, что решат люди, которые видели пастушью сторожку, где он спустил курок. Люди, сражавшиеся с ним бок о бок. Люди, которые были готовы погибнуть, чтобы его защитить.

Он почувствовал, как Леклерк кладет руку ему на плечо, и ему стало мучительно стыдно, что он врал даже своим.

Леклерк слегка сжал руку. Отступать некуда. Он готов заплатить за свои грехи.

Он поднял глаза на Леклерка. Но Леклерк смотрел на него с состраданием.

Стивен снова заставил себя выговорить:

– Я застрелил ее.

Теперь в лице Леклерка читалось недоумение.

– Я знаю. Слушай, я всегда знал. И все остальные тоже. Ты же не мог этого не понимать?

У Стивена потемнело в глазах.

– Нет. Откуда? – Шатаясь, он поднялся на ноги. – Вы ничего не сказали!

– Ну естественно, мы ничего не говорили. Ты же знаешь, как это происходит. Есть вещи слишком жуткие…

– Но я… – А он казнил себя за ложь каждое мгновение после того дня. – Но как?..

Леклерк поднялся, слегка подтолкнул его в спину и повел подальше от купальщиков и прочих людей на пляже, которые уже оборачивались в их сторону: что это там за разговор на повышенных тонах, да еще и по-французски?

– Chut! – шикнул он.

– Но как… откуда ты знал?

– Рана на лице, – тихо сказал Леклерк. – Явно от выстрела более или менее в упор. Ну и ты… ты был на себя не похож. Ты ведь в таких ситуациях что делал? Сразу брал все в свои руки. А тут просто повалился на пол, и все. И пистолет рядом лежал, ты его даже не взял. Тогда я его поднял. Там в стволе оставалась одна пуля. Ну, достаточно было взглянуть на тебя, чтобы все стало понятно. Ты собирался потом застрелиться.

– А ее родители? Не могут же они меня простить?

– Они свечку за тебя ставят на каждой службе. Они понимают, что ты сделал для нее все что мог.

Стивен остановился и снова сел на песок.

– Милый мой Lièvre, – продолжал Леклерк, присев на корточки рядом с