Запертый сад - Сара Харди

– Я должен тебе рассказать, – сказал он.

– Рассказать мне что? – прошипела она. Единственное, что ей хотелось знать, – насколько сильно он ударил Джорджа. Почему у него кровь на одежде.

– Что я сделал… во Франции.

Она потрясенно смотрела на него. Она так долго, так отчаянно стремилась к этому разговору. И вот он вдруг, ни с того ни с сего, буквально давится словами, которые рвутся наружу.

Почему сейчас? Вот что ей хотелось спросить. Но он уже объяснял:

– Я поговорил с викарием. Я рассказал ему. И я знаю, что ты думаешь. Я ни разу не сказал о нем доброго слова. Но я был не прав. Насчет него. И насчет много чего другого. И он говорит, я должен был тебе давно уже рассказать.

– Он велел тебе рассказать мне все?

– Да, хотя я сказал, что и так много на тебя взвалил. Я не знаю, как ты это выдержала. Но я должен рассказать тебе. Сейчас! Сейчас! – Он перешел на крик. – Понимаешь? Если я не заговорю сейчас, то уже никогда не решусь. Давай сядем. Пожалуйста.

Он открыл дверь в сад и сделал приглашающий жест. Но она не пошевелилась.

– Элис! Какая-то часть меня сопротивляется, не хочет говорить об этом. Никогда. Я не хочу туда возвращаться. Рассказывать Айвенсу было невыносимо, но если…

– А зачем ты изливал душу ему? После всего этого молчания, когда ты только отстранялся, никому не говорил ни слова. Ни мне, никому. Когда ты был так жесток и… и… – Она развела руками.

– Вчера был странный, очень странный день. И я оказался в церкви с мистером Айвенсом. Я теперь понимаю, что он хороший человек. Я понимаю, почему он тебе нравится. И я думаю, при его профессии он хорошо умеет расположить к исповеди. Я повел себя чудовищно. Я его ударил. Но с ним все в порядке! Не смотри на меня так! Честное слово, он…

– Ты мог убить его! – Она смотрела на него с яростью. Пусть и ее тоже ударит. Тогда все будет кончено, и она сможет уйти навсегда. Потому что, понимала она, для признаний слишком поздно. Она больше не вынесет.

– Я не оправдываю себя. Но Айвенс потом сказал, что нарочно меня спровоцировал.

– Он бы никогда так не сделал!

Он вздохнул.

– Я когда-нибудь тебя обманывал?

– Откуда я знаю?

Он прислонился к стене, словно ища поддержки.

– Айвенс сказал, что завидует мне. Завидует, что у меня есть ты. И настоял, чтобы я тебе все рассказал – для него это правда важно. Он сказал, что именно к тебе я должен обратиться за помощью – что я найду спасение в нашем браке. Спасение, – повторил он. – Это его слова.

«Конечно, Джордж именно так и сказал, – подумала Элис. – Он ведь англиканский священник. Он заставил себя поступить «правильно», как он считает. Он не смог сказать Стивену, что наш брак окончен. Но я могу».

«Быстрее», – подгоняла она себя.

– Стивен, ты прав, нам надо поговорить.

Она увидела облегчение на его лице.

– Спасибо.

– Нет, это я должна кое-что тебе сказать.

Но он не услышал. Он уже вошел внутрь сада и проверял на прочность подгнившие доски старой скамьи, прежде чем осторожно сесть на нее.

– Кажется, выдержит, – сказал он со слабой улыбкой.

«Ну, давай же», – понукала себя Элис. Милосерднее покончить с этим быстро.

– Стивен… – начала она.

Но он схватил ее за руку и, почувствовав, как она отпрянула, отпустил и сказал:

– Я понимаю, что это ужасное потрясение. Что ты, может быть, уже не хочешь ничего знать. Может быть, тебе уже все равно. Я тебя не виню.

Он смотрел на нее с таким отчаянием, какого она не видела прежде. Потом он закрыл рот рукой, и этот нервный жест заставил ее вспомнить фотографию, где он, совсем маленький, стоит на вышке бассейна. Его отец только что торжественно открыл этот бассейн, журналисты собрались, чтобы сделать снимки для местных газет. Старший брат Стивена, Джеймс, уже уехал в школу, так что семилетнему Стивену пришлось первому нырять с этой вышки. Он умолял отца не заставлять его это делать. Джеймс нырял гораздо лучше, ему нравилось чувство опасности. А Стивен это все ненавидел. Он стоял там, худой как щепка, дрожащий от ужаса и холода, по настоянию отца. И заставил себя прыгнуть.

– Элис? Умоляю тебя. Я не справлюсь сам.

Все инстинкты кричали ей, что если она сейчас его выслушает, то уже не сможет уйти. Его жизнь окажется в ее руках, а она не хочет отвечать за его жизнь. Больше не хочет. Она судорожно смотрела по сторонам в напрасной надежде найти какой-то выход.

Оставь меня в покое!

Прямо перед ней большая золотая пчела гудела над жимолостью, потом села на алый мак. Бабочка – павлиний глаз – порхала над лиловыми раструбами вьюнка. Малиновка прыгала среди незабудок, проросших на тропе, и ее идея построить себе будущее в каком-то новом мире уже казалась детской чепухой. Потому что никуда не деться от этой войны. Если уйти от этого человека, что с ним станет? И, задавая себе этот вопрос, она знала, что уже сделала выбор.

Склонив голову, она слушала, как он рассказывает про лагерь в лесу, про Аньес, про эсэсовцев. Он рассказал ей, что бы случилось с Аньес, если бы ее захватили живой, про выбор, который ему пришлось сделать. Он рассказал ей и о том, как пытался умереть, нарочно подвергая себя опасности во время охоты на нацистов в конце войны, – теперь вместо жестокого мизантропа, с которым она прожила последние девять месяцев, пред ней был несчастный, измученный человек.

Она сидела молча, потрясенная ужасом, который он носил в себе.

В этом саду она однажды сказала Джорджу: «Что сделало наше поколение, чтобы заслужить такое?»

Ничего! Ей хотелось кричать от ярости. Они сделали не больше и не меньше, чем другие. Но жизнь сыграла с ними эту жестокую шутку, и теперь у Элис возникло странное чувство, что она должна защитить Стивена, что она должна сделать все, чтобы избавить его от боли.

Теперь ей надо найти способ оградить его, дать ему покой.

Но как? Она собственным телом чувствовала, как он сжимается, заставляя себя погубить невинную жизнь; чувствовала его тошноту, когда он спускал курок, шок, когда грянули орудия Сопротивления; чувствовала, как горе вывернуло его душу – тоска о том, что он совершил напрасно.

Наверное, когда Джордж услышал эту страшную исповедь, он молился.