Запертый сад - Сара Харди

Он обхватил голову руками и прошептал:

– Résistance – мои товарищи – посыпались со всех сторон.

Айвенс ахнул:

– Боже правый! Теперь я понимаю…

– Целые толпы, – сказал Стивен. – Они выкашивали эсэсовцев. Люди, которых я сам обучал. Они храбро сражались. Но было слишком поздно. Для Аньес. Если бы я удержался всего… я все пытаюсь понять, сколько мне еще надо было продержаться. Я снова и снова продираюсь через все, что делал в тот момент, когда… когда хладнокровно выстрелил, когда совершил убийство.

– Это не было убийством.

– Да подите вы к черту, Айвенс. Не пытайтесь представить все в благопристойном свете. Речь шла максимум о полутора минутах. А скорее не больше минуты. И в этом была вся разница. Если бы они появились всего на считаные секунды раньше. На считаные секунды!

Французский гнев, находившийся под спудом несколько лет, вырвался наружу. Немцы попытались окопаться, но численное преимущество было не на их стороне, бронетранспортеры в этой местности никакого преимущества не давали; подобрав раненых, эсэсовцы спешно ретировались. А он мог только в ужасе смотреть на все, что произошло. Он был в ужасе, что жив. В ужасе от того, что сделал.

– Все, за что я сражался, – это была Аньес. А вместо этого я сыграл в Бога. Отнял жизнь, которую не имел права отнимать. Или нет? Вот ведь в чем дело. Я больше не знаю, что хорошо, что плохо, не могу принимать на себя ответственность ни за какие решения. Да, на войне мне хотелось за все отвечать, вы правы. Но сейчас – нет; и больше никогда не захочется. Все остальные убийства я, пожалуй, могу оправдать. Но не это. Так что, преподобный, избавьте меня от проповеди о всепрощении. Я совершил непоправимое. Ко мне подошел Бенуа, один из наших лучших бойцов; он не сразу увидел Аньес. Его распирало от гордости – славно вмазали эсэсовцам, кто-то из их дозорных меня углядел, понял, что я в опасности, поэтому они собрали людей со всей возможной поспешностью. Он все говорил, что я не должен был попасться в лапы les Boches, что без меня им пришлось бы хреново, и слава богу, что я продержался до их появления. А потом он увидел ее. Страшно взвыл. Она же только ребенок, эти немецкие суки за все ответят. Тут пришел еще один товарищ, и он стал ему говорить – орать, – как их повесит, выколет им глаза, отрежет яйца. Мне бы тут вмешаться, сказать правду. Что у нее в черепе не немецкая пуля, а британская, моя. Но тут появился ее отец, я глядел на него и думал только о том, что надо было закрыть ей лицо – рубашку свою снять, что ли, – потому что… ну… в голове у нее пуля, моя пуля. В хижину набивалось больше и больше людей, и все кричали, как разорвут на части всех фашистов. А ее отец почти не издавал звуков – только страшно всхлипывал, качая ее на руках, как только что делал я, только теперь ее голова… Черт. Леклерк, командир отряда Сопротивления, слегка приглушил своих людей – они кричали, что надо сделать с ублюдками, убившими девочку; ее отец повернулся ко мне и сказал: merci, merci, Capitaine. Он благодарил меня – ее палача – за то, что я был с ней рядом и пытался спасти. «Страдала ли она? Прошу вас, скажите, что не страдала». Я все еще не произнес ни слова. Даже в этот момент я еще мог признаться, что это сделал я, чтобы защитить ее, что собирался тут же покончить с собой. Но я только сказал: «Нет, не страдала, и вообще она вела себя невероятно храбро». А он сказал, что она меня обожала. Любила наши уроки английского, занималась дома, чтобы произвести на меня впечатление. Что же со мной не так? Нет, не отвечайте, ваше преподобие. Я и сам прекрасно знаю. У меня было полно времени, чтобы об этом подумать. И тогда, и потом. Я видел, как отец держит в руках труп своей дочери, и побоялся сказать правду. Оказался не только трусом, но и лицемером. Наверное, я хотел выглядеть героем. Великий и бесстрашный Capitaine Lièvre, чья храбрость подвигла бойцов Сопротивления на их самый славный бой. Они справились с эсэсовцами. Им было чем гордиться. И это, конечно, была моя заслуга. А теперь они хотят еще и чествовать меня за это. Боже праведный!

Глава 45

Боже праведный! Нет конца тем ужасам, через которые прогнала людей война, подумал Айвенс. Ни разу ему не приходилось сталкиваться с такой чудовищной дилеммой. Заставь человека совершить невыносимый выбор, и, как бы ни был силен его дух, он сломается. В силе Стивена у него не было никаких сомнений. Он ощущал силу в том, как он рассказал о случившемся, в том, какие муки совести испытывал, как винил себя, и, конечно, в самом решении выстрелить. Но теперь это решение губило его – как погубило тогда бедную девочку.

Он сам тоже стоял перед выбором. «Господи, помоги», – взмолился Айвенс; в глубине души он понимал, что испытывает сочувствие к Стивену сквозь дымку собственной дилеммы.

Алтарь становился все мрачнее в сгущающейся мгле.

– Пойду зажгу свет, – сказал Айвенс и, чтобы выиграть время, отправился в ризницу. Там он замер на месте, пытаясь молиться, в надежде, что Бог направит его.

Он хитростью, уговорами, почти угрозами заставил человека, снедаемого нестерпимой болью, рассказать о том, в чем он не мог признаться ни одной живой душе. «И что теперь? – говорил себе Айвенс. – Скажи честно: ты хочешь только избавиться от него». Не одного Стивена мучало чувство ответственности. Айвенс сейчас тоже мечтал об избавлении от долга христианской любви.

Он потер глаза ладонями. А он-то думал, что сегодня вечером признаваться придется ему, и это признание будет обращено к Элис.

Это ведь она входила в церковь – он написал ей записку, попросил прийти после крикетного матча. Услышав, что дверная задвижка поворачивается, он нарочно выкрикнул имя Стивена погромче – чтобы она услышала и остановилась.

Она стояла в притворе, не закрыв за собой дверь, как будто была готова убежать. Когда она увидела его разбитое лицо, Айвенс на секунду испугался, что она все-таки ворвется внутрь. Он дотронулся до ее руки. «Стивен здесь, – прошептал он, – но не поэтому, не из-за нее». Он ничего не знает, пусть она уходит, он поговорит с ней при первой же возможности.

Если он и