Запертый сад - Сара Харди

мимо городков и деревень, углубляясь в лес. Чувства его были так обострены, что он помнил каждую мелочь, радостное возбуждение и нацеленность на результат – такое мало кому достается в жизни. «Все дело в том, – подумал он, глядя на алтарь, – что смысл моей жизни придавала именно война, а уж никак не этот деревянный крест».

Он чувствовал, что Айвенс по-прежнему не отрывает от него взгляда. Вряд ли стоит объяснять викарию, что, несмотря на все ужасы, на постоянную смертельную угрозу, он никогда не чувствовал себя таким живым. А сейчас по всей стране полно людей, которые вспоминают именно это ощущение.

– Даже погода во Франции нам помогала, – сказал он. – Начался ливень, и дороги были пусты. Мы добрались до леса – место нам уже нашли, – все туда побросали и принялись за работу. Через пару дней прибыли первые парни. К концу недели нас уже было тридцать человек.

Он поймал вопросительный взгляд Айвенса.

– Их по цепочке сопровождали, – пояснил он. – Путешествовали они, разумеется, по поддельным документам: сначала на поезде из Парижа или там откуда, потом пешком или на велосипеде. После высадки в Нормандии у меня их было человек сто пятьдесят, со всей Франции; у нас были вилы, мотыги и все такое, чтобы при необходимости они могли отправиться в поля и притвориться крестьянами. Когда они добирались до леса, им нужно было убедить наших охранников, что они настоящие. К началу августа их было уже больше трехсот. Мы ждали, пока союзники до нас доберутся.

Он помедлил в нерешительности.

– Странная вещь: мне сегодня утром снился сон про наш лагерь.

Айвенс слегка улыбнулся:

– Но это был просто сон, не кошмар?

Стивен пожал плечами:

– Обычная жизнь в лагере никаким кошмаром не была – ну, если вспомнить, что в этот момент происходило в других местах. Нам сбрасывали с самолетов палатки, лекарства, одежду, а летом спать на природе вполне терпимо. Те, кто добрался из Голландии, я подозреваю, еще и впервые за несколько лет нормально питались – макизары организовали нам поставку продовольствия из окрестных деревень.

Он снова замолчал. Его горло как будто сжимала невидимая рука; он выдавил:

– Там была девчонка. – Он тяжело сглотнул. – Аньес.

Ну вот, он назвал ее по имени.

Его рассказ теперь превратился в поезд, который мчится к месту назначения и остановиться уже не может; он торопливо продолжил:

– Аньес была дочкой одного из бойцов Сопротивления. Она ездила на телеге, привозила нам свежий хлеб и молоко. Я думал, ей лет двенадцать. Оказалось, она старше, почти пятнадцать. Наверное, из-за недоедания казалась такой маленькой. Хорошенькая, всегда веселая. И невероятно храбрая. Ведь если бы ее поймали… Дети! Они обожают быть храбрыми. Гитлер, конечно, это понимал лучше всех. Дай юнцам цель, и заставишь их делать что угодно. Девчонка была сообразительная. Всегда искала меня и требовала, чтобы я говорил с ней по-английски. Хотела после войны увидеть Букингемский дворец, посмотреть, где живет король, отправиться в Тауэр, увидеть королевские регалии. – Он улыбнулся. – Как и положено французским республиканцам.

В темных церковных тенях он видел ее широкую щербатую улыбку, слышал ее голос, который с сильным акцентом говорил: «Каптан Заяц! По-английски, пожалуйста! Как вы говорите?..»

– Наверное, она в меня была немножко влюблена. Понимаете, для нее я был героем. – Он посмотрел Айвенсу в глаза. – Мне вчера товарищи из Сопротивления прислали письмо, приглашают во Францию – какая-то там награда или что.

К счастью, Айвенс не стал ничего говорить про его заслуги и опыт борьбы с невзгодами, а только слегка приподнял брови.

– Короче, – сказал Стивен, – я всегда радовался, когда она появлялась. Как будто в этом была какая-то отдушина от окружающего зла. Напоминание о невинности. Но то, что нам было нужно от этой невинной девочки, грозило огромной опасностью. А что делать? Без еды и лекарств, которые она привозила, мы вряд ли смогли бы поддерживать боевой дух. Некоторые едва двигались. – Он замолк, осознавая, что пытается найти какие-то жалкие оправдания. – А ребенку – ну, я считал ее ребенком – проще не возбуждать подозрения. Но немцы явно о чем-то догадывались. Как-то ночью немецкая часть разбила лагерь буквально в нескольких сотнях ярдов от нас. – Он тогда приказал соблюдать режим полной тишины: погасить все огни, не есть, не разговаривать, не спать. – В тот раз пронесло, наутро они отчалили. Но чем ближе подходили союзники, тем опаснее становились для нас отступающие фашисты. Я стал ходить на опушку и следить за обстановкой.

Он отправлялся в путь с первыми лучами солнца, всей душой надеясь, что не увидит ничего – никаких неожиданных передвижений, никаких солдат.

– И вот как-то утром….

Он услышал стрекот цикад, в ноздри ударил запах дикой лаванды, живот ощутил тепло сухой земли – он растянулся тогда на травянистом холме за соснами.

– Это было первого августа, – сказал он, – и я надеялся, что союзники доберутся до нас примерно к середине месяца. Что мне все-таки удастся отправить всех домой. Что речь идет о считаных днях или, по крайней мере, неделях. Гордыня, ὕβρις. – Он мрачно улыбнулся. – Сдается мне, греки правильно понимали, кто этим управляет. Богов-то, которые рады с нами поиграть себе на потеху, полно. Но это уж точно не этот ваш Бог любви.

Айвенс снова никак не отреагировал.

– Первого августа, говорите.

– Да. Вторник. День начался как обычно.

Глава 43

– Я торчал там уже пару часов, передвигался по самой опушке леса. Ничего особенного не видел. Потом вдали показалась Аньес – опять-таки в этом ничего особенного не было.

Она двигалась к лагерю – вела под уздцы лошадь, запряженную тележкой, по просеке вдоль скошенного ячменя.

– Заметив ее, я как-то повеселел, – продолжал Стивен. – Задумался об очередном уроке английского, который собирался ей преподать. Она мне сказала, что хочет заниматься латынью, как ее брат, и я думал, что объясню ей: она и так уже знает не меньше тысячи латинских слов, потому что они такие же по-французски. Ну и по-английски заодно тоже. Например, латинское amor – то же самое по-французски, только пишется еще и с u. А у нас тот же корень…

Айвенс медленно скрестил руки – «Пытаясь показать, – подумал Стивен, – что у него хватит терпения хоть всю ночь слушать, как я пытаюсь отвлечься на лингвистику».

За церковью раздался вопль сипухи, и ему самому захотелось завопить – он дошел до предела собственных воспоминаний, до предела языка, потому что в тот августовский день 1944 года узнал, что все мы способны абсолютно на что угодно. Он стиснул