Запертый сад - Сара Харди

«Господи», – молился он, и мысли его были не просто мыслями, а каким-то полем боя. Стивен, конечно, сильный человек. «Но сегодня, – думал Айвенс, – сила на моей стороне.

Я могу его уничтожить.

В своих собственных целях.

Я могу сказать, что Бог простит его, как Бог всех нас прощает. Доверившись Господу, он обретет ни с чем не сравнимое спокойствие. Я могу сказать, что хотя развод – дело бесконечно печальное, это благо, что мужчины и женщины все-таки могут освободиться от таких союзов, которые стесняют им души. Тут не будет никакого лукавства – это же правда, и Элис окажется свободна, она сможет быть мне другом, сможет быть мне…»

– Преподобный! – донесся снаружи голос Стивена.

Айвенс понимал, что Бог проверяет его. В страшные дни Блица он не задумываясь рисковал жизнью, вбегал в разбомбленные, горящие здания в поисках плачущих детей. Как и Стивен, он понимал, что такое хотеть быстрой смерти. Героической смерти. Но сейчас-то ему приходится жертвовать своей мечтой о счастье.

– Я ухожу! – крикнул Стивен.

– Погодите! – Айвенс включил свет.

Он торопливо вернулся, но сел на скамью перед Стивеном, чтобы не смотреть ему в глаза.

– Преподобный, – сказал Стивен с какой-то новой мягкостью в голосе, без прежней страсти. – Я понимаю, что вы хотите добра, что думаете о моем благе, но я просто не верю в ваш дивный мир любви и всепрощения. К сожалению. Мир жесток. Вы меня в этом не переубедите. Нет никакого спасителя, который умрет за наши грехи. Никто нам не поможет.

Айвенс обернулся и несколько мгновений сидел молча, глядя на застывшее в отчаянии лицо Стивена.

– Я верю, – наконец сказал он, – что Божья благодать может вам помочь. И всем нам. Я не сомневаюсь, что вы – и мы все – прощены. Даже Гитлер. Да-да, и Гиммлер, и Геббельс, вся вот эта компания. Я понимаю, что этого достаточно, чтобы вы отвернулись от рая. Но для меня весь смысл христианства в том, что мы все ошибаемся. Бог не ведет балансовую ведомость и не смотрит, кто ошибается больше, кто меньше. Понимаете, в нас во всех есть и свет, и тень.

Он уже говорил это Элис в ту пасхальную субботу, когда она везла его в Норидж. В последние дни он только и делал, что вспоминал каждую их встречу, и казалось, что жизнь не может подарить ему ничего радостней, чем ее присутствие рядом, разговор, смех, обсуждение всего, что ему важно и дорого.

– Я не сомневаюсь, – сказал он, – что вы сможете обрести Божью благодать в молитве. Но, – он обернулся к алтарю, – Божья благодать может быть просто дарована вам – с избытком, – если вы пойдете домой и расскажете своей жене все, что только что рассказали мне. Вот в чем ваше спасение – в вашем браке.

Ну что? Он сделал выбор, правда? Айвенс с яростью глянул на распятие. Этого Ты хотел?

Стивен между тем покачал головой.

– Я больше не знаю, как говорить с женой. И с кем угодно. Я говорю на другом языке. У меня вроде как хорошие способности к языкам, но других людей я полностью разучился понимать.

Может быть, он и прав, подумал Айвенс. Может, им просто надо развестись, пойти каждому своей дорогой.

Он торопливо сказал:

– Мы не можем по-настоящему понять другого, это правда. Но я уверен, что в жене вы найдете человека, который готов выслушать, ничего не замалчивать, никого не судить.

– Это я понимаю, – кивнул Стивен. – Она скажет, что я руководствовался самыми благородными побуждениями, что важно именно намерение, что задним умом все мы… и так далее. Можно подумать, я не знаю, как себя оправдать. Только пропасть между нами уже непреодолима. Элис беспокоится о том, в каком состоянии дом или там эти чертовы оранжереи. А мне плевать, пусть хоть обрушатся нам на головы.

– Но ей-то не плевать, – вырвалось у Айвенса прежде, чем он успел себя остановить.

«Она дорожит тобой, и дикими побегами, и жизнью в этом сломанном мире. И мной, – подумал он, – мной тоже».

Стивен явно почувствовал, что Айвенс злится; он слегка отодвинулся и сказал:

– До войны нам с Элис обоим хотелось так называемых нормальных вещей – дом там, семья. Но я больше этого не хочу. Честное слово, я не просто так говорю, что мне на все наплевать. Это правда.

Айвенс подумал, что блеск в глазах Стивена, когда он говорил о перелете во Францию, о жизни в лесу, ему не привиделся. Он видел это в других людях – они были обожжены и покалечены войной, но по-прежнему жаждали ее дыхания; они боялись, что мирная жизнь по сравнению с теми временами окажется смертельно тоскливой. И бессмысленной.

Стивен облокотился о колено и приложил ладонь ко лбу.

«Я честно пытался, – подумал Айвенс. – Я сделал что мог. Можно сдаваться – видит Бог, я пытался убедить его, чтобы он пошел к ней. А его состояние может лишь заразить окружающих».

И все-таки какой-то внутренний голос говорил ему: да, это правда, но не вся правда.

– Мне кажется, – сказал он, – нашему поколению приходится как-то двигаться дальше, и для некоторых – вот для вас, например, – мир оказывается не проще, чем война. По всей стране люди задумываются: правильно ли они поступали? Для чего? Имело ли это смысл? Но, – продолжил он, вдохновляясь, – все имело смысл, потому что мы победили зло, большее зло. А то мы бы сейчас жили под властью фашистов. Тут, в наших заброшенных краях, место для их лагерей смерти просто идеальное – можно посылать сюда и евреев, и «неполноценных» детей, и… даже думать не хочется. И не приходится об этом думать – благодаря таким людям, как вы. Я не знаю, что делала бы моя церковь, если бы Гитлер вторгся в страну. Я прекрасно знаю, на какие шаги шли иногда люди церкви. Но вы избавили нас от тех решений, которые высвечивают худшее в нас.

– И лучшее, – сказал Стивен.

Айвенсу показалось, что тон Стивена изменился. Он осторожно сказал:

– Я вас уже спрашивал: вам и в самом деле кажется, что вы пасхальный агнец, принесенный в жертву ради нас всех?

– Да я не вижу никакого смысла в вашем символе веры, – сказал Стивен, – и в том, чтобы кого-нибудь приносить в жертву ради спасения всех.

– А я вижу. Вас – и многих-многих других – принесли в жертву.

Айвенс взглянул в сторону алтаря, и вместо деревянного креста ему привиделась Элис, встающая