Карта невидимого мира - Таш Оу

– А, een Nederlander, – произнес президент и рассмеялся своим медленным, бархатным смехом. В руках у него уже была сигарета из серебряной коробки на столе. – По вашему голосу я понимаю, что вы его любите.

У Маргарет зашумело в голове, ее бросило в жар. Она кивнула:

– Можно и так сказать.

Он какое-то время пристально смотрел на нее, потом перевел взгляд на своих соратников; тонкая сигарета почти терялась в его толстых пальцах. Он покачал головой и улыбнулся:

– Как я уже сказал, время подарков ушло.

27

Когда-то давно, в другом месте, вдали отсюда, жизнь Маргарет была очень щедра на дары. Этот период оказался недолгим – наверное, от силы год, – но заполнил собой все полотно ее юности, и поэтому теперь, думая о детстве, она вспоминала только эту возможность бесконечно получать и отдавать. Может, так оно и бывает по мере взросления: незначительные эпизоды разрастаются до гигантских масштабов. «Никогда, слышишь, никогда не доверяй памяти, – говорила ей мать, – она тебя обязательно подведет. Ждешь от нее утешения – почувствуешь себя еще несчастнее. Обратишься к ней, как к каталогу, за информацией – а там пусто. Оставь прошлое позади и живи настоящим».

Маргарет пыталась следовать этому совету всякий раз, когда путешествия в лабиринты памяти оставляли только пустоту в груди, будто сердце на несколько секунд переставало биться. Но, к сожалению, она знала, что все именно так и было, все до малейшей детали. Она помнила, как завершилась пора даров и дарения, помнила, как переступила черту, отделяющую ясность детства от сумрачных глубин взрослости. Это воспоминание не искажалось и не тускнело со временем, оно всегда кололось острой правдой.

– Я уезжаю, – сказал Карл.

Это был один из тех балийских вечеров, когда луна такая полная и яркая, а воздух такой тихий и теплый, что наступления дня как будто и не ждешь, – один из тех сухих вечеров, какие случаются в разгар сезона дождей и заставляют забыть о бесконечных туманах и грязи. Они стояли во дворе у Карла, и очертания домов вокруг серебрились.

– Знаю. Я слышала о том, что случилось.

Маргарет отчетливо видела его лицо – даже отчетливее, подумала она, чем при свете дня. Когда он моргал, она замечала в его глазах влажный блеск.

Он не ответил.

– Многие уезжают, – нарушила молчание она. – За последние месяцы, с этими новостями, все так изменилось.

Еще полгода назад Маргарет даже не слышала о Судетской области, Моравии и Силезии. Она знала о существовании независимого государства Чехословакия, но считала, что Богемия – это место, где живут бедные художники, писатели и люди вроде ее матери, про которую часто говорили, что она «ведет богемную жизнь». Маргарет довольно долго думала, что это значит не иметь постоянного жилья, а тогда ее собственный образ жизни тоже вполне богемный. Теперь она слишком хорошо знала, где находятся все эти регионы.

– Будет война, да? – спросила Маргарет.

Карл кивнул:

– Нельзя больше притворяться, пора посмотреть правде в глаза. С самого аншлюса я боялся, что этот день наступит. Все твердили: нет-нет, немцы не вторгались в Австрию, они же ни одного выстрела не сделали. Но мы-то знали, мы знали. А теперь вот это. – На секунду в его голосе прорезалась злость, и Маргарет осознала, что никогда не видела, как он злится.

Она взяла его за руку, пытаясь представить себе эти захваченные страны, их холмы, покрытые сосновыми лесами с островками тающего снега, танки, медленно продвигающиеся по речным долинам, маленьких детей, с ужасом наблюдающих за происходящим из окон домиков в горах, беззвучно шепча молитвы. Она хотела разделить с Карлом его тревогу и чувство бессилия, но не могла. Все это происходило не здесь, а в очень далеких и красивых местах, которые не имели к ней никакого отношения. Можно испытывать сострадание к какому-то месту, только если ты связан с ним, подумала она. Карл был связан с Европой, а она – нет.

– Прости, – сказал он, – мне нужно присесть.

– Да, конечно, боже мой. – Они медленно подошли к скамейке на краю двора. – Как твоя нога?

– Терпимо. Иногда хуже, иногда лучше. Сегодня вроде ничего. Врач говорит, что я теперь всегда буду хромать. Но я думаю, он ошибается. – Он рассмеялся чистым, светлым смехом, вселявшим в Маргарет надежду.

– Что именно с тобой случилось? До меня доходили только обрывки.

Карл вздохнул и опустил голову, слабо кивая.

– Это было ужасно. Для меня немыслимо, как можно так поступать с людьми. – Он ненадолго замолчал, разглядывая свою ногу. – Я обедал у Вальтера. Мы только уселись за стол, как пришли полицейские. Они просто ворвались в дом и схватили его. Я ничего не мог поделать. Я и по-голландски с ними говорил, и даже кричал на них. «Это варварство и беззаконие, – сказал я. – Вы не имеете права его арестовывать, я могу за него поручиться». А один из полицейских – он был из фризов, кровожадный тип, который приехал из Джакарты, чтобы возглавить эту охоту на ведьм, – знаешь, что он мне ответил? Он ответил, что если я продолжу защищать немецкого подданного, то он сочтет меня сторонником нацистов и предателем. Но это еще не все. – Голос Карла оставался ровным, но Маргарет заметила, как его тонкие ладони сжались в кулаки. – С нами были еще двое голландцев, Йос Смит и Руди Кунст. Они все это время молчали, ни разу не попытались вмешаться. Руди уткнулся в свою тарелку, Йос закашлялся и отвернулся к окну, а когда Вальтера увели, он стал подпевать в такт музыке из граммофона как ни в чем не бывало. Я встал и сказал: «Надо что-то делать. Вальтер – наш друг. Национальность не имеет значения, и здесь, на Бали, он один из нас. Это наш дом. Мы должны защищать себя». И эти люди – люди, которых я считал своими друзьями, – только и ответили, что не надо раздражать полицию, что мы вообще-то голландцы и что Вальтеру все равно ничем не поможешь. А ведь мы сидели в доме Вальтера, ели его еду, и это все, что они могли сказать. Хозяина уже не было, но они хотели, чтобы праздник продолжался. Не знаю, что на меня нашло. Я не помню подробностей, но следующее, что я помню, это как я повис на спине полицейского, все