Время женщин - Елена Семеновна Чижова

автомата, — голос был обиженным. Я еще не успела ни удивиться, ни испугаться. — Она дала номер, никого нет, и я-то зашла случайно, дверь была открыта, „скорая“ оставила, они ушли и не заперли, а она не смогла встать, так и лежала с открытой дверью…» — «Где ле-жала?..» — «На кровати, как они оставили, сделали уколы и уехали, им-то что, а потом она — без сознания, я-то пришла случайно, вижу, дверь открыта, а на столе — бумажка, номер, я взяла и говорю: „Позвонить?“, а она говорит, не надо, а потом говорит, позвоните, говорит, она сама пришла, а потом говорит, идите, звоните, только не отсюда…» — «Я сейчас, я только в магазин, за едой, покормить, а что можно?» — «Сама, что ли, не знаешь? Ро?стишь детей, ро?стишь, а потом их — ни сном ни духом, — соседи звонят-вызванивают, я и не знала, что у нее есть, тьфу». Она бросила трубку.

Я приехала быстро. Дверь была не закрыта. Соседка, сделавшая свои выводы, верно рассудила, что у меня, при таком раскладе, может и не быть ключа. Я вошла, заперла входную и, сунув сумку в угол, приблизилась к ее двери. «Не входи сюда. — Я услышала ее тишайший, совершенно беспомощный голос. — Я не хочу, чтобы ты видела меня — так». — «Я принесла, сейчас, я приготовлю, чтобы вы съели…» Она молчала. Я ждала, припадая к дверной щели. «Булки, кусочек». Я кивнула, забыв о том, что она не может видеть меня. На кухне я быстро поставила чайник, вынула продукты и, оглядевшись, нашла кастрюлю для бульона. Чайник закипел скоро. Я заварила, отрезала булки, положила кусочек масла на блюдце. Подойдя к двери, я постучалась. «Нет, — она сказала непреклонно, — оставь все на кухне». — «Я могу просто приоткрыть и подать…» — «Нет», — она оставалась непреклонной. «Я не буду смотреть на вас, я войду и поставлю, я не подниму глаз». Она молчала. Я приоткрыла дверь осторожно. Опустив глаза, словно жрец, чей единственный взгляд — неосторожный и дерзкий — карается смертью, я медленно подошла и поставила. Но пока из Парижа попов привезешь… — оно всплывало само собой, вертелось на губах, я повторяла и повторяла, пока пятилась к двери, не поднимая глаз. Белое пятно кровати. Мои глаза, закрытые капюшоном францисканца, самозваный монах. Уже из коридора, снова припав к щели, я сказала, что поставила варить бульон и дождусь, пока он… «Хорошо, — она соглашалась покорно, — возьми табуретку и сядь там, чтобы я могла слышать тебя». Чашка стукнула едва слышно. Я сидела, трудно сглатывая слюну, как будто кусочек булки, положенный к ее кровати, не лез в мое горло, и теперь, сглатывая, я помогала ей проглотить. «Твой пирожок был вкусный, на репетиции я благоухала луком, — она пошутила из последних сил. — Я упала в тот же день, когда ты… Пришла после репетиции… домой… и упала. Доползла до кровати, вызвала по телефону. Они включили. Приехали, уколы, а потом — не помню… Потом они исчезли. Я все время видела тебя, твои волосы развевались, как в Ричарде… Последнее, что видела, умирая…» Она лежала одна в сцене своей смерти: «A hourse, a hourse! A kingdom for a hourse!» Меня не было. Если бы они заперли дверь, если бы не соседка… «Вы не умрете», — я сказала тихо, боясь потревожить ее даже судорогой в моем жалком горле. Она не ела неделю. «Нет, конечно, не умру, особенно если ты будешь кормить меня пирожками…» Что-то размягчалось во мне, наполнялось, как будто я действительно была кусочком сухого теста, а она, беспомощно лежавшая на кровати, могла наполнить меня, начинить маленькой изрезанной луковкой, способной спасать от смерти. «Господи, — я подумала, — Господи, я пришла в школу, нашла, в тот самый день…» — «Ты пришла в тот самый день, — ее голос шелестел, теплея, — твой пирожок — последнее, что я…» Тело возвращалось ко мне — мое отброшенное тело. Я шевельнулась на табурете. «Возьми ключ и иди, я потом встану и выключу сама. Иди». Я не посмела остаться.

По-настоящему она больше не встала. Инсульт, который она пережила одна, сказался на вестибулярном аппарате. Еще некоторое время после она надеялась вернуться к работе, администрация новой школы ждала ее терпеливо, приходили новые ученики: первое время она не пускала их дальше порога. Потом, превозмогая поднимавшуюся тошноту, она делала попытки спускаться по лестнице на прогулку. Я водила врачей, улещая их чем могла. Однажды, решив, что была — не была, мы ездили на прием к знаменитому экстрасенсу, которого мне не удалось заполучить на дом. Попытка ничем не кончилась: выяснилось, что Ф. не поддается гипнозу. Потом пришел черед мануального терапевта, который оказался довольно вульгарным субъектом, похожим на тренера: он сулил полное выздоровление и, похохатывая, обещал найти ей старичка-женишка. Она терпела. Потом мы добрались до института Поленова, в котором по тем временам был единственный в городе сканер, способный снимать токи головного мозга и находить поврежденные участки. В этот институт стояла полугодовая очередь, но мне, вломившейся в кабинет заведующего отделением, хватило получаса проникновенного разговора, чтобы доктор, извиняясь за то, что не может положить ее прямо сейчас: «Пожалуйста, простите, но сегодня просто нет, нет ни одного места», — взял ее на отделение назавтра и, сделав необходимый электронный анализ, поставил диагноз. Через неделю, когда я пришла к нему на разговор, он долго показывал мне снимки и диаграммы, объясняя, что пораженный участок головного мозга — мелкий сосуд под черепом в затылочной части — в принципе, можно прооперировать, но вероятность благоприятного исхода не превышает 50 процентов, а остальные 50 приходятся на перспективу растительного существования, поскольку рядом, в непосредственной близости, находятся какие-то особые центры, которые можно повредить. Опустив глаза, он объяснял, что все дело во времени, безнадежно упущенном, вот если тогда бы, сразу, в течение двух-трех часов — сюда, к нему и под капельницу… Надеясь подкупить упущенное время, я сулила ему большие деньги, приняв сказанное за намек, и он, совершенно искренне расстроившись, спрашивал меня: «Ну почему, почему вы считаете меня уродом, способным вымогать деньги в этом случае? Если бы я мог, я сделал бы все, поверьте, то, что вы рассказали мне… Пойдемте», — он показал мне молодую женщину в соседней с нею палате, которая после операции не узнавала своих детей. Я передала Ф. разговор, рассказала о неузнающей, и, коротко обсудив, мы отказались от операции. Не покладая рук мы делали попытку за попыткой, и каждая заканчивалась ничем. Иногда ей становилось лучше: стирались синеватые тени под