Карамболь - Вячеслав Иванович Дегтев

белокурых рабынь для турецких гаремов. Третьеразрядный «курорт» с грязным морем, населенный греками, адыгами, армянами и крымскими татарами. Мэр Геленджика ездит отдыхать на Кипр, а сюда приезжают в основном нацмены-торгаши, приезжают они все исключительно с русскими девками, превращенными с помощью перекиси водорода в скуластых, курносых «блондинок». Со мной из Воронежа ехал какой-то азер, владелец нескольких привокзальных киосков, который хвалился потом, что «поимел» за свою сорокалетнюю жизнь пятьсот русских женщин (пусть приврал, пусть не пятьсот, а пятьдесят — разве мало?), и только в этом году, впервые в жизни, переспал с азербайджанкой. Для кого как, а для меня это о многом говорит. И мы хотим, чтоб они нас после этого уважали?.. С ним ехала его продавщица, русская, осветленная перекисью глупая, подловатая шлюшка, имеющая нагулянного с грузином сына. Которая там разругалась с азером и попыталась зарабатывать деньги с какими-то иными нацменами. Не знаю, удалось ей это или нет, но вскоре щеголяла она в обновках.

У множества отдыхающих на грудях могучих цепи из «рыжья», на холеных пальцах — массивные «болты»; полотенца в виде огромного доллара, плавки в расцветках государственного флага США. Всюду, во всем агрессивный культ денег, успеха, успеха любой ценой, бездумности, инфантильности, бездуховности. Из книг на развалах и в руках — самая попсовейшая попса. Даже «культовых» Пелевина с Акуниным — даже этих деятелей не видно. Куда этих — нет даже Марининой! Газеты — «Оракул», «Спид-инфо», «Тайная жизнь», «Интим»; даже желтейшая «Комсомолка» тут «не катит». Про «Завтра» киоскеры слыхом не слыхали. И угораздило же меня забраться в этакую дыру!

И вдруг в приморском занюханном ресторанчике, со странным, уж очень экзотическим названием — «Влюбленная анаконда» (какая еще анаконда? и в кого это она — «влюблена»?!), вдруг в одной из сотен прибрежных, заштатных, рядовых харчевен с пошловатым названием — вдруг старинные, русские, классические романсы! Да притом — под «живую музыку»! Под семиструнную гитару! Бывают же на свете чудеса. Репертуар Вертинского, Петра Лещенко, Вадима Козина и Алеши Димитриевича. На агрессивном фоне безликой и бесполой американизированной поп-культуры для «хавающего пипла» — вдруг неизвестно где и незнамо откуда — яркие осколки былого величия русской культуры и русского духа. Да, для меня это было по меньшей мере странно.

Наутро я пошел в библиотеку и прочитал все, что было о гитарных школах, о всех видах гитар, в частности, об испанской и о всех ее разновидностях; прочитал все о фламенко; узнал все виды фламенко. Узнал про итальянского композитора, который жил в Аргентине, по фамилии Берутти, у которого есть опера «Тарас Бульба» (кстати, еще у него есть опера о памперо, которая называется «Пампа»). Узнал, что в России живет композитор по фамилии Кортес, у которого написан балет — «Последний инка». Узнал также, что в Испании считается непозволительным играть классические произведения в стиле фламенко, такому музыканту объявляют бойкот и не подают руки. А вот в Латинской Америке стилем фламенко играют совершенно все, вплоть до Моцарта и Бетховена, которых узнать без привычки, конечно же, трудновато. Оказалось, у фламенко несколько самостоятельных стилей-разновидностей. Это солеарис с разновидностями: марабас, караколес, белериас; сигирийяс с разновидностями; фандангос и тангос с разновидностями, среди которых румба хитана и самбра гарандина. И что чуть ли не в каждом регионе Латинской Америки существуют свои стили фламенко… И еще. Говоря о фламенко, один видный специалист отметил, что это по сути своей варварские аккорды, но в то же время — «удивительные открытия никогда не предполагавшихся возможностей».

После библиотеки я в очередной раз испытал чувство некой тоски — от своего невежества. Сколько есть на свете еще такого, о чем я — ни сном, ни духом. И все это лежит-пылится в какой-то заштатной районной библиотеке, а рядом, в сотне шагов, на пляжах развалились тысячи распаренных тел, поглощенных чтением всяческой макулатуры. О, до чего ж еще несовершенен человек!

С такими мыслями дошел я до знакомого кабачка. Но моем столике увидел табличку — «забронирован». Уж хотел было поискать другой столик, как вдруг официант, бросив на ходу мне «здрасьте», — убрал у меня перед носом табличку и поставил бокал моего любимого «Сталинградского» темного. Мелочь, как говорится, пустячок…

Старого музыканта не было на месте. Я сидел за «своим» столиком, смотрел в даль синего моря, на зеленоватые покатые волны, на паруса одиноких яхт, которые, как легкокрылые птицы, чертили вдали ясный горизонт, кроили лазурный окоем, который казался только что созданным, до того неправдоподобно чисты и ярки были краски, — и что-то рыдающее звучало во мне, что-то давешнее, восторженно-болезненное, некая старинная, возвышенная музыка, меланхоличная, до спазмов знакомая, чарующая мелодия полнила душу, какое-то странное, болезненное чувство не давало расслабиться и бездумно наслаждаться быстротекущей, с каждой минутой истончающейся, но все равно такой сладкой жизнью, истекающей, сочащейся, подобно морскому прохладному ветерку сквозь прорехи нагретого матерчатого тента… Не отдавая отчета в том, что делаю, я вырвал из блокнота чистый листок и стал изливать на него то, что не давало покоя, что полнило в последние дни сознание, хотя, казалось, все давно уже уснуло и лежало, притаившись, далеко-далеко запрятанное, на самом донышке души. Я писал письмо той, с которой помню всю свою жизнь, той, которая — я это знаю, — до сих пор любит меня, не зря ведь и детей нарекла моим именем — Вячеслав и Владислав (но дети не мои!), которая, когда приезжает в станицу к матери, звонит мне и рассказывает обо всех своих заботах, как будто расстались мы вчера и словно никого у нее нет роднее меня.

«На заре туманной юности, Всей душой любил я милую…» — несется над гладью моря. А я писал, что до сих пор помню тот октябрьский теплый вечер, когда звали ее Аленкой, и наше стояние у калитки, где дремали плакучие задумчивые ивы, и одинокий месяц плыл в зыбучем тумане, и наши совсем еще детские мечтания о будущем, и мои слова о сокровенном, ставшие впоследствии вещими, что вот стану взрослым и сделаюсь писателем (почему именно писателем? — да кто ж его знает?!), напишу о казаках и об индейцах (о казаках уже написал) и что она… она будет моей неизменной музой белокурой… Однако этому не суждено было сбыться. Не говори, что сердцу больно… Ах, меня не греет шаль… — звучат старинные, забытые романсы. А воз — на стихи адмирала Колчака: Гори, гори, моя звезда. Звезда любви заветная… Я перепутал в армии письма, положил не то письмо не в тот конверт, — и все рухнуло