Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

– Какую такую пайцзу?

– Дощечка особенная… Увидишь.

Раздался стук в дверь.

– Давай! – рявкнул Черепанов.

В комнату, неуклюже ступая, вошёл Ванька – казачок с маленьким перекошенным лицом. В руках Ванька удерживал поднос с медным китайским чайником, чашками, двумя сахарными кусками и россыпью баранок на блюде. Поставил добро на стол и удалился.

Черепанов налил чай в чашки и, прихлебнув, спросил:

– Сколько же не виделись, Никодим?

– Почитай лет пятнадцать, а то и двадцать!

– Не может быть, что двадцать. Я с Тобольска отправлен был в Омскую крепость, в Чернолуцкой слободе четыре года жил. Затем сюда, в Братский острог, в двадцать пятом году прибыл, а через год – в Тунку. Выходит, четырнадцать лет. Вот так вот… Ты, я слышал, в столицу отправился, а там тебя инквизитором сделали.

– Бог с тобою, Андрей! Какой инквизитор? Господу служу.

– Служить по-разному можно… Давно ли в Иркутск перебрался?

– Этим летом, вслед за Андреем Максимовичем приехал.

– Ясно. А про бывшего вице-губернатора какие вести?

– Следствие идёт, ждёт участи.

– Пытают?

– Когда как.

– Что же будет с ним? Ты, Никодим, должен соображать.

– Да будет всё с ним, как обычно, – голову оттяпают. Не впервой…

– Как это «не впервой»? – удивился Черепанов. – Уже оттяпывали?

– Ну, не ему – предшественникам. Оттяпали же Ракитину. Гагарина-князя повесили. Потому и говорю: не впервой.

Чай отеплял душу, какая-то травка пахучая была в него добавлена. Никодим припомнил, как его бабка варила снадобья, шептала что-то, колдовала старая… Много вкусов он в детстве перепробовал, а такой вот ягодный, освежающий употреблял впервые.

– Каково хлопцам твоим? – спросил он. – Довольства хватает?

– Довольство нормальное. А хватает или нет, то у хлопцев спрашивать надо. Конным по шесть рублей платят, хлеба семь пудов, два пуда соли. На фураж – девяносто копеек, либо овса четыре пуда. Пластунам[159] без малого пять рублей полагается. Ну, те, кто обозы да экспедиции сопровождают, – там жалованье иное, не скажу наверняка.

– А тебе хватает? – прямо спросил иеромонах.

– Мне много не требуется, – ответил Черепанов, и ничто в его глазах цвета зрелой жимолости не дрогнуло, не промелькнуло. – Я бессемейный, наделов и хозяйства не имею. Весь в этих стенах. За границу отвечаю и за хлопцев своих. О довольстве лучше у старосты слободского спрашивай. Он тебе и про пашни, и про покосы, и про пастбища расскажет.

Никодим добавил чая в кружку, отхлебнул, посмаковал травяной вкус.

– За хлопцев, говоришь, отвечаешь? Один после твоей заботы едва живой уползал.

Черепанов досадливо дёрнул щекой.

– Егорка это. Злодействует сволочь. В который раз братские жалуются на него. То лошадь украдёт, то за девку схватится.

– А в этот раз?

– Снова баба… Туяна из улуса. Попортить девку не вышло, так поколотил её, дурень. Волосы зачем-то ей остриг. Братские у нас беззлобные, но если чего – беззлобно проткнут стрелой. Лучше я уж накажу.

– А по закону нельзя?

– Жалко, – выдавил Черепанов и оглядел сбитые костяшки на руках. – Кандалы ему наденут – и на солеварню. Не хочется человека губить. Вдруг одумается, а? Разве бог не велел жалеть?

– В писании о милосердии говорится, а не о жалости, – напомнил иеромонах. – Вообще, много тут распрей?

– Бывают, – небрежно ответил приказчик. – Коней друг у друга воруют – то наши у братских, то братские у наших. Ну, случается: гумно из мести подожгут, подерутся спьяну.

– До убийства доходит?

– Редко. Не припомню, когда последнее было… три, что ли, года назад?.. От крестьянина Амосова жена к десятнику моему, Усольцеву, бегала. Амосов, когда узнал, затащил её в баню, раздел и давай хлестать. Всю ночь угомониться не мог, до смерти усёк. Я Усольцева перевёл, чтоб духа его в Тунке не было. Амосова в Иркутск на суд отправили.

– А на себя что б руки накладывали? – спросил иеромонах, и Черепанов осёкся.

– Ты наверняка и сам знаешь, коли спрашиваешь.

– Знаю. По памяти могу сказать, но прочитаю для порядка.

Никодим пошарил в требной сумке и достал письмо. Развернул сложенный вчетверо лист и прочитал вслух:

– «Казачий сын Даниил Кобелев двенадцати лет от роду, удавил себя петлёю двадцатого мая тысяча семьсот тридцать пятого года. По дознанию выяснилось, что мальчик более года не исповедовался, не обучался закону Божьему, не мог слышать слов о долготерпении и христианском смирении перед трудностями, иначе не решился бы на грех. К самоубийству привела дикость, непонимание закона Божьего, непосещение церквей, несоблюдение христианских обязанностей. Ваше священство, не оставьте этот ужасный пример Божьего наказания за нерадение к церкви без внимания и сделайте внушение прихожанам церквей, чтоб посылали они детей своих в церковь для молитвы и исповеди. Помолите Всевышнего, чтоб избавил нас от случаев, подобных тому…»

Иеромонах прервался, строго посмотрел на приказчика. Черепанов сидел мрачный, скоблил пальцем стол.

– Слушай дальше: «…с прискорбием сообщаю, что спрошенные по делу сему дети десяти и более лет никогда не были в церкви, не исповедовались. Некоторые отроки не только не знают своих годов, но ещё и имён. Называют себя погаными прозвищами – такими как: Впырь, Кокоул, Магай, Боча, Хартай, Фуфляр…» Это что такое?

– Почём я знаю? Мои, что ли, отроки?

– Ну а написал кто всё это, знаешь? – Никодим потряс бумажкой.

– Как не знать… Староста наш слободской, Лаврентий, накалякал. У него и спрашивай!

– И что ты меня, Андрей, всю дорогу к старосте отправляешь? Гость надоел?

– А чего ты, гость, ко мне с делами такими привязался? – вспылил приказчик и встал со скамьи. – Я границу держу, а не души человеческие! Данилка Кобелев!.. Если б его мунгальский хан стрелою проткнул, а бы тебе дал ответ. А почему он в петлю полез, знать не знаю и ведать не ведаю. У старосты спрашивай или у Раскосого – если кто Данилку когда исповедовал, так только он.

Никодим почувствовал, как кровь отступает от лица. В животе у него так кольнуло, будто самого пронзила вражеская стрела. Приказчик продолжал что-то говорить, хлопая ладонью по столу, но иеромонах ничего не слышал, просто смотрел в раскрасневшееся лицо собеседника, на его влажные губы, на взведённые брови.

– Что с тобой? – опомнился Черепанов, с испугом оглядывая гостя. – Омертвел, что ли? Не лицо, а лярва[160] берестяная!

– Всё хорошо со мной, Андрей, – пробормотал иеромонах, а сам удивился тому, как холодны у него губы – то должен покойник ощущать, когда разговаривает. – Как ты сказал? Я прослушал чего-то. У Раскосого?..

– У отца Алексия. Прости, в сердцах его так назвал. Кличут иногда за