Три поколения железнодорожников - Хван Согён

Чонджа отыскала ножницы и стала стричь дочь, лупя по чему попало, стоило той дернуться. Ёнсук затолкала девочку в комнату и укрыла одеялом.

– У тебя ведь все шло неплохо, чего скандалишь? – произнесла Ёнсук спокойным голосом, а Чонджа вдруг разоралась:

– Хватит выделываться! Устроилась в крупную компанию, не голодала и носишься с каким-то профсоюзом, с каким-то движением. Достали такие, как ты! Из-за вас таким людям, как мы, не получившим образования и пытающимся выжить, становится только тяжелее. Стыдно тебе, небось! Хватит врать другим, что мир улучшается, сгинь! Не хочу тебя видеть!

Чонджа вдруг бросила Ёнсук ее некрасивую сумку, лежавшую в углу кухни, посрывала с вешалок одежду и швырнула ей под ноги:

– Убирайся из моего дома!

Ёнсук рассказала Чино, что хотела принести несколько бутылок соджу и проговорить с Чонджой до утра, но к тому времени уже слишком устала от жизни в бегах.

– Я не плакала, хотя оказалась вышвырнута посреди ночи на улицу и вынуждена была искать ночлег. Другие люди, не думая об усталости, едят, работают, спят, однако, как наполненные гневом воздушные шары, взрываются при уколе иголкой.

Ёнсук спросила у Чино:

– Почему они нас так ненавидят?

Чино задумался. И действительно, почему?

– Наверное, потому, что мы рядом с ними. И им завидно, что у тебя остались силы бороться.

– Остались силы? Я устала больше, чем Чонджа. Что у меня осталось, так это грезы.

«А, грезы», – подумал Чино и поднял голову. Сестра Ёнсук исчезла.

Вдалеке на востоке появилась тоненькая полоска света. Занималась заря. Он, как обычно, сделал три подхода по тридцать отжиманий и почти сто приседаний. Несмотря на еще холодный утренний ветер, хлеставший по щекам, у Чино вспотели загривок и лоб, чего не случалось в разгар зимы. В шесть тридцать три взошло солнце. Чино побрился электробритвой, достал из спальника пластиковые бутылки, которые использовал для согрева, налил из них в тазик чуть теплой воды и умылся. Ожидались гости, не хотелось встречать их с грязным заросшим лицом. Обычно младший товарищ Чон на рассвете перед работой заходил в приют за едой для Чино, но в тот день на семь назначили подготовку к мероприятию, а на восемь – стартовую церемонию, и было решено, что завтрак принесут работницы приюта. Послышались неразборчивые голоса, а главное, приближавшийся шум мотора. Пятеро полицейских-срочников, дежуривших в караульной будке, которая была установлена под трубой, выскочили и построились в ряд. Автобус беспрепятственно проехал через главные ворота за ограждение и остановился у трубы, из него по команде инспектора вышли и построились еще десятки таких же полицейских. Приготовились таким образом к культурному мероприятию. В семь двадцать под трубой появились две женщины с рюкзаком.

– Руководитель Ли, сегодня еду принесли мы! – крикнула, сложив ладони рупором, женщина, руководившая приютом. Чино проорал в ответ:

– Меня вчера предупредили!

– Принимайте еду!

Чино опустил перекинутую через блоки веревку. Женщины внизу привязали веревку к рюкзаку и дернули ее два раза. Чино достал из рюкзака коробочки с закусками и термос с супом. Собрал и спустил вниз емкости, опустошенные прошлым вечером, а руководительница приюта крикнула:

– Это вам особое угощение в честь трехсотого дня! Держитесь!

Говяжий суп с редькой, сочная жареная говядина, оладьи, зелень и кимчи – как на день рождения или другой праздник. За ограждением, на пустыре, с которого была видна труба, начали собираться люди. Организаторы установили большую палатку, чтобы использовать в качестве штаба мероприятия. Проход через главные ворота был запрещен, а прямо под трубой, как обычно во время мероприятий, на изготовке стояли полицейские. Однако с пустыря труба казалась ближе, и общаться с Ли Чино было удобнее. В то, что происходило за ограждением, полицейские не вмешивались. Власти сохраняли нейтралитет и не встревали в конфликты между работниками и работодателями, однако пресекали протесты, если считали, что коллективные действия или насилие угрожают общественному спокойствию. Несколько человек пострадало в прежние годы, когда полицейские безжалостно разгоняли автомобилестроителей, засевших на крыше офиса своей корпорации, или проводили в Ёнсане целую военную операцию для подавления коллективных протестов арендаторов и собственников жилья, предназначенного к сносу. И власти в отношении одиночных акций и пикетов стали придерживаться принципа невмешательства и отказа от ответственности. Прибыли группы поддержки от общественных организаций и профсоюза металлургов, образовав толпу человек в пятьсот. Ровно в восемь началось отмечание трехсотого дня акции, включавшее стартовую церемонию шествия. В шествии участвовало более ста человек из общественных организаций и разных отделений профсоюза. Все они были в полученных от культурного отдела профсоюза белых брюках и чогори, а также головных повязках с лозунгами. Демонстранты, которые собирались идти без простираний, держали транспаранты и плакаты. По команде ведущего люди повернулись к трубе и стали кричать:

– Мы любим тебя, Ли Чино! Держись!

– Рвачи-капиталисты, отмените увольнения!

– Поддержите профсоюз, запустите завод!

– Бороться, бороться и еще раз бороться!

Сначала была зачитана декларация. Горячие слова неслись из громкоговорителя и так отчетливо слышались на трубе, будто их выкрикивали совсем рядом.

– Сегодня мы отмечаем трехсотый день протестной акции нашего товарища Ли Чино, начавшейся 27 мая прошлого года.

Немногие из рабочих, пять лет с успехом боровшихся против закрытия завода, за который они проливали пот и кровь, решили бороться еще три года, не желая оставлять завод рвачам. Незаметно миновали четыре сезона, снова пришла весна, и вот мы отмечаем трехсотый день отчаянной борьбы, которую они, надеясь выбраться из тупика, ведут с никак не уступающими капиталистами.

Капиталисты, ожидая, что рабочие устанут и сдадутся, торопятся ликвидировать завод. Давайте покажем капиталистам, которые ради денег способны пренебречь чем угодно, что им не все позволено.

Мы не можем всегда быть вместе, но хотим использовать этот шанс объединить усилия. Чтобы рабочие, которые борются за жизнь, не чувствовали себя одинокими и изолированными, давайте сообщим обществу о протесте против корпорации «Ханян» и призовем к солидарности!

Стартовая церемония продолжилась. За воззваниями представителей общественных организаций последовали выступления солидарных групп и отдельных людей. Участники шествия планировали от трубы некоторое время двигаться с простираниями, потом до мэрии – просто пешком, а оттуда до Голубого дома – опять с простираниями. Простирания изначально появились в буддизме, они помогали верующим физически выражать, безмерно принижая себя, преданность буддийскому учению. Потом они стали знаком отсутствия агрессии в отношении полицейских властей и даже непротивления чужой агрессии. Сейчас они практикуются во время больших церемоний в буддийских храмах, в Тибете – это обычный способ моления. Складываешь перед собой руки ладонями, делаешь несколько шагов, под стук барабана с