История одной апатии - Сергей Переверзев

что надо. Корпоратив какой-нибудь или день рождения. Тут вот выпускной был. А заняться на этом собрании обычно абсолютно нечем. Приходится стоять и смотреть на людей, ожидая возможности вежливо уйти.

Обычно такая возможность появляется часа через два, когда участники попойки прошли две первые стадии опьянения – повышение веселости в танце, а потом достижение ощущения собственного величия в сочетании со снисходительно-добрым отношением к окружающим, – но еще не перешли к следующей. К той, на которой они требуют выпивать с ними и уточняют, уважает ли их непьющий. Если выпивает мужчина. Или к той, на которой они требуют с ними танцевать и уточняют, нравятся ли они тебе. Это если выпивает женщина. И на тот и на другой вопрос ответ, очевидно, отрицательный, но звучит он как-то невнятно, и уйти несчастному в этот период уже сложно.

Все это спокойный Андрей Викторович давно изучил, поэтому ожидал прохождения первых двух стадий. Раньше уйти тоже ведь нельзя, потому что заметят и запомнят.

И вот он занимал себя наблюдениями.

Вся картинка напомнила ему пасторальку какого-то живописца.

Коровки пасутся на лугу. Появляется бычок. Коровки смотрят на него и жуют. А бычок мычит и пританцовывает. А коровки косят глазом и жуют. И бычок тоже жует. Пастушок им играет на свирели.

Именно на этом мероприятии Андрей Викторович смог точно сформулировать свое представление о женщинах в целом.

Второй случай произошел, уже когда Андрей Викторович вовсю трудился на какой-то работе. С окончания института – выпестышем которого, как выражалась бабушка, он был, – прошел, наверное, год. Нет, год и два месяца. И он не ожидал вторжения. Все-таки тут работа, люди серьезные. Не то что студентки.

Пошел он на совещание. Вел себя, как всегда, ровно, без эмоций. Именно поэтому участники совещаний зачастую подозревали в нем какое-то нечеловеческое чувство юмора, стремящееся к сарказму. А не было его.

Просто Андрей Викторович не очень-то даже запоминал, о чем речь, и уж тем более не испытывал никаких эмоций по поводу того, что он говорил и что слышал.

А после совещания он так же спокойно пошел к себе на рабочее место. И там наткнулся на какую-то женщину. Лицо ее было белым, а к плечам струились витые черные пряди волос. Видно было, что она очень старалась, разукрашиваясь.

Угадать ее возраст было невозможно, как у любого человека, закрасившего себе лицо краской. В данном случае белой. Поди угадай. Краска же ведь еще и морщины сглаживает. Это все равно что обработать наждачкой торец бревна и попытаться определить возраст дерева по количеству колец. Очень неудобно.

Женщина преградила ему путь грудью и заявила следующее:

– А давайте встретимся.

Андрей Викторович устало объяснил ей, что и так ведь все уже обсудили и все понятно. Целое ведь совещание истратили на распределение кабинетов среди директорского состава.

– Тогда поедем ко мне, – неожиданно и совершенно нелогично ответила ему женщина, мотнув кудрей, как корова хвостом.

Андрей Викторович почему-то представил, как одна из коровок на пасторальке опустила голову рогами вперед и угрожающе надвинулась на бычка.

Но если на картинке был пастушок, который мог, отложив свирельку, успокоить обезумевшее животное, пройдясь плеточкой по коровьему филею, то в жизни не мог же такое вытворить Андрей Викторович с обезумевшим, раскрашенным в белое человеком.

Ему пришлось внимательно посмотреть в наложенную на лицо женщины краску и смутить ее вопросом, не стыдно ли ей, в ее-то возрасте. И в конец вопроса он еще вставил обращение «женщина». Потому что не знал, как ее зовут, но был уверен, что она вроде бы женщина.

Назвать ее товарищем или госпожой он опасался. А чтобы назвать ее гражданкой, нужно было быть уверенным, что она не апатрид. Слова «сударыня» и «мадам» ему не успели прийти на ум ввиду ограниченности времени.

В результате директору подразделения, в котором работал Андрей Викторович, достался не очень хороший кабинет. Но директор был непривередливый.

После этого случая женщины опасались нападать на Андрея Викторовича. Видимо, он, как Белый Клык, сражаясь с собаками, сумел вырубить вожака стаи.

Таким образом, только две женщины участвовали в жизни Андрея Викторовича – мама и бабушка. Но они его не тревожили излишней заботой, и он старался не докучать им излишним состраданием. В основном он работал с ними математически.

Живя с мамой, он первые несколько лет своей трудовой жизни отдавал ей всю зарплату. Потому что зарплата была слишком маленькой, чтобы на нее можно было прожить. А мама его хвалила за помощь семейному бюджету.

Да, женщины странный народ, укреплялся в мысли Андрей Викторович. Даже мама, думал он в спокойном равнодушии.

Окончательно он в этом убедился, когда большой палец на маминой ноге был драматически сломан табуреткой.

Как на этот случай смотрел Андрей Викторович? Да никак. Простой же случай.

Они с отцом лежали на диванах. Каждый на своем. Отец что-то смотрел. Андрей Викторович что-то читал. Потому что воскресенье. И к тому же весна и солнце. То есть тоска и пустота. А маме всегда что-то надо. Объяснить, зачем ей это надо, она не может, просто начинает очень расстраиваться и голосить, если не получает того, что надо.

Им обоим, и отцу и Андрею Викторовичу, проще сделать то, что надо. Потому что обоим известно: зачем все это надо, абсолютно неизвестно. Главное, что им самим это не надо.

В то воскресенье оказалось, что маме надо было передвинуть стол из угла кухни в центр.

Стол был окружен табуретками. Ножки табуреток были очень длинные и расположены очень близко друг к другу. От этого табуретки были очень неустойчивы. Сиденья у табуреток оказались весьма массивными и обладали сокрушительной поражающей силой при падении.

Эти табуретки появились в квартире, когда маме надо было сделать барную стойку. Для этого сначала сделали табуретки. Потом выяснилось, что барную стойку делать уже не надо.

Ты понимаешь, к чему я клоню.

Андрей Викторович с отцом понесли стол. Они не спорили, не спрашивали зачем, не обсуждали план. К ним обратились с настойчивой просьбой, они встали с диванов, взялись за стол и понесли его. Среди табуреток.

Оба они были в добротных войлочных тапках. Непонятно зачем, просто по привычке. А мама была босиком.

Получается, мама была единственным в квартире человеком со ступнями, не защищенными от удара табуреткой. С размаху. Мама почему-то руководила процессом, стоя между ними и, как всегда, очень мешая.

Андрей Викторович еще подумал, что, видимо, на это дело мама отвлеклась от какого-то другого дела, в ванной. Потому и была босиком. Мама в ванну всегда заходила