Дива - Дэйзи Гудвин

Он позволил себе улыбнуться.

– Хотел напомнить вам, мадам Каллас, что в Метрополитен-опере принято выходить на поклон всей труппой. Я знаю, что в Европе это делается по-другому, но здесь мы привыкли отмечать коллективные достижения. Синьор Менегини, давайте выйдем на минутку?

Мария взяла кисточку и начала подводить глаза. Она знала, что портфель в руках Бинга был набит долларовыми купюрами. Менегини всегда настаивал на том, чтобы ему платили наличными перед каждым выступлением. Марию смущало это требование мужа, но Тита испытывал удовольствие, заставляя влиятельных директоров театров ждать, пока он пересчитывает деньги.

Прозвенел первый звонок – до начала спектакля оставалось тридцать пять минут. Она прикоснулась к иконе Богородицы и на секунду закрыла глаза, молясь о том, чтобы, раскрыв рот на сцене, начать издавать звуки.

Когда она открыла глаза, позади стоял отец. Он был одет в смокинг и держал в руках номер Time.

– Убери отсюда эту гадость, – воскликнула Мария.

Джордж был озадачен просьбой дочери:

– Что ты имеешь в виду?

– Этот журнал!

Мария выхватила злосчастный номер и швырнула в мусорную корзину.

– Но, Мария, ты должна гордиться собой. Как сказала миссис Зомбонакис, ты первая гречанка, появившаяся на обложке. Все в округе только об этом и говорят.

Мария покачала головой:

– Ты читал это, папа?

Он отвел глаза, и она поняла, что дальше фотографий дело не зашло.

– Ну, когда решишься прочитать, обрати внимание, что мама сообщила, будто я отказалась ее поддержать и вместо этого предложила выпрыгнуть из окна.

Джордж посмотрел на нее с восхищением.

– Ты правда это сказала?

– Разумеется нет! Хотя прямо сейчас я бы очень хотела, чтобы она сбросилась с небоскреба. Весь мир думает, что я ужасная дочь.

Отец стряхнул немного пудры, попавшей ему на рукав.

– Что ж, журналу Time следовало бы взять интервью у меня. Я бы рассказал, что твоя мать просто невыносима. Ей всегда мало, сколько ни дай. Я был на седьмом небе от счастья, когда она заявила, что возвращается в Грецию.

Мария почувствовала прилив гнева.

– Ты позволил ей увезти меня в Афины, папа. Почему ты не оставил меня с собой?

– Но тогда она бы ни за что не уехала, – пожал плечами Джордж.

* * *

Пристань Нью-Йорка, 2 февраля 1937 года

Мария стояла на палубе третьего класса, вцепившись в поручни, и махала до тех пор, пока у нее не заболела рука, надеясь, что розовый носовой платок поможет отцу легче ее заметить. Литца уже спустилась в каюту, которую они делили с двумя другими женщинами, чтобы проверить, достаточно ли у нее места в шкафу. Прощание с мужем, с которым она прожила двадцать один год, свелось к поспешному поцелую в щеку.

Когда мать сообщила о переезде в Грецию, Мария была безутешна. Она с нетерпением ждала перехода в старшие классы, а затем, возможно, ей бы посчастливилось получить стипендию и поступить в Джульярдскую школу искусств. Она часто говорила об этом матери, но Литца ничего не слушала.

Мария молилась, чтобы вмешался отец. Когда жена объявила о решении вернуться в Афины, чтобы у Марии появилась возможность обучаться музыке, которой не было в Нью-Йорке, Джордж изо всех сил старался помочь. Он купил им билеты и пообещал присылать по сто долларов в месяц. Он никогда не ставил под сомнение мудрость жены и даже не возражал против разлуки с дочерьми. Было ясно, что он не будет страдать от одиночества в отсутствие семьи.

Раздался свисток парохода. Мария попыталась в последний раз увидеть отца, но не смогла разглядеть его в толпе на пристани.

* * *

Мария отвернулась и снова прикоснулась к иконе Богородицы.

– Ты не знаешь, каково мне было. Она в жизни не любила меня так, как должна любить мать.

Джордж широко развел руками с непринужденностью человека, который никогда и ни за что не желал брать на себя ответственность.

– Может быть. Но, agapi mou, смотри, чего ты достигла.

Джордж указал на горы цветов.

Прежде чем Мария успела ответить, по громкой связи прозвучало объявление о скором начале спектакля.

– Тебе пора, папа, – сказала она, подталкивая его к выходу из гримерной.

В наступившей тишине Мария посмотрела на себя в зеркало и попыталась призвать Норму, верховную жрицу друидов, разрывающуюся между долгом перед своим народом и любовью к Поллиону, римскому солдату и отцу ее двоих детей. Норма была и страстной женщиной, и тонким политиком – она умела найти нужные слова, чтобы успокоить гнев толпы.

Мария же чувствовала себя маленькой девочкой из Вашингтон-Хайтс, отчаянно желавшей, чтобы ее мать была похожа на других матерей, которые склонялись, чтобы обнять своих детей после учебы. Она вспомнила, как однажды выбежала из школы и протянула руки к маме, но Литца проигнорировала этот жест и быстро зашагала по тротуару домой, а Мария разочарованно поплелась следом.

Баттиста ждал ее за кулисами. Она схватила его за руку и прошептала на ухо:

– Я не могу этого сделать, Тита. Мой голос… Он не хочет выходить.

Тита поднял портфель, который держал в другой руке.

– Здесь лежат десять тысяч причин продолжать и насладиться триумфом. Ты всегда была и всегда будешь победителем!

Марию трясло от страха.

– На этот раз все иначе, Тита. Я знаю, что они меня ненавидят.

Тита увидел распорядителя сцены за спиной Марии – до ее выхода оставалось меньше минуты.

– Отдай мне очки. – Он снял с ее лица массивную оправу. – Теперь перекрестись.

Все еще дрожащими руками она послушно трижды осенила себя крестным знамением. Под конец ее рука обрела твердость.

В оркестре зазвучали трубы, возвещающие о появлении Нормы. Мария стояла неподвижно, словно статуя. Распорядитель сделал шаг вперед. Тита уже поднял руку, чтобы подтолкнуть ее, но тут Мария расправила плечи и вышла из-за кулис на сцену. Она слышала аплодисменты, но было и что-то еще: присвистывание и ропот, в которых она распознала отдаленную артиллерию противника. Зрительный зал превратился в темную пропасть, публика – в бледное размытое пятно. Даже дирижер казался невнятной кляксой у ее ног. Ее окружил хор – друиды жаждали услышать прорицание своей жрицы.

Зазвучало призрачное арпеджио струнных – начало знаменитой арии. На восьмом такте Мария подняла голову, и первые такты Casta diva спела уже Норма – ее голос взлетел над оркестром и донесся прямо до галерки. Норма умоляла пречистую богиню принести мир ее народу. Голос наполнял ее тело; он изливался подобно серебристым лучам луны, которой она поклонялась, и плыл над слушателями. Когда были сыграны финальные ноты, зрители поняли, что значит