Репатриация - Эв Герра

— Анна, поднимай ноги!

мой отец,

его рубашка, некогда белая,

а теперь порыжевшая от воды из крана, ведь ее больше не фильтровали, от воды вперемешку с грязью.

Больше не было вечеринок, приемов — и мой отец сходил с ума: один среди пустых домов, один у требующего ремонта внедорожника без колес, один за столом перед включенным телевизором, который теперь ловил один-единственный телеканал.

В приступах ярости, какие провоцировало пальмовое вино и общение с продавцами змей, отец терял голову и таскал меня и всяких деревенских девчонок за руку по коридору.

И это вспыхнуло вновь.

Однажды вечером, когда мы чинно, как полагается, ужинали и отец передавал хлеб, Бетти спросила:

— Когда мы поедем за покупками во Франсвиль? У тебя же остались какие-нибудь деньги?

У Бетти, которая старше меня на три года, было хрупкое тело и осипший от попоек с утра до вечера в его компании голос; тельце совсем маленькое — такое крошечное, что при желании я могла бы выволочь его во двор. Еще не женщина, но уже не ребенок, она была достаточно худенькой — важное качество, позволявшее ему везде таскать ее с собой, как собачонку.

Собачонка моего отца заговорила, когда он хотел покоя. Это существо заговорило, отчего отец шибанул кулаком по столу:

— Не знаю, ничего я не знаю, прекрати. Прекрати задавать мне дурацкие вопросы. Ты тупая, что ли? Ты видела, чтобы кто-нибудь от предприятия приходил сюда и приносил деньги? Видела, чтобы кто-нибудь приходил сюда и выдавал мне деньги? Видела, чтобы у меня были деньги?

И вспыхнуло яростное безумие моего отца,

которое мне уже было знакомо и которое продлилось

полгода нашего пребывания в Мунане.

Однажды я возвращалась из школы, где теперь нас училось лишь трое — дочь преподавателя, Бертран да я, — и, поднимаясь на холм в кузове пикапа, услышала повторяющиеся звуки.

Школа находилась в заброшенной местности, куда больше не ходили автобусы. У бывшего контрольного пункта я дождалась попутки, машины демонтирующих заводское оборудование работников, забралась в нее, и вскоре раздались те самые звуки.

Это были выстрелы. Приблизившись к ним, водитель высадил меня из машины, и дальше я отправилась пешком, окольным путем, чтобы обойти место стрельбы, и тут я увидела перед собой

пьяного отца: он палил по обвившей дерево змее и говорил с ней,

— Выплюни его! Сейчас же, немедленно!

будто это человек, способный его понять; мой отец с красными глазами приказывал змее сию секунду выплюнуть нашего пса Бобби, которого она только что проглотила,

— Иначе я сам достану его из твоего брюха!

мой отец кричал на бедолагу-змею, неспособную его услышать, и в бешенстве носился, отталкивая свою подругу Бетти. Мне было грустно потерять собаку, но страшно вновь увидеть это выражение лица.

Отец раскроил питона вдоль и поперек, не один раз разрядив в него ружье, и все орал на рептилию, то садясь на табурет, то вскакивая с пальмовым вином в руке, и когда Бетти решила положить этому конец, я подумала, что теперь настанет ее очередь уворачиваться от пуль.

— Что тебе? Скажи, чего ты хочешь? Чего добиваешься?

— Прекрати. Я хочу, чтобы ты остановился. Пожалуйста, Джованни, прекрати сейчас же! — И она заплакала, упав на колени. — А еще я хочу, чтобы ты перестал пить. Ты пьешь с утра.

Бетти высказала моему отцу все: почему он не может удержать ни одну женщину, почему одинок, упомянула его алкоголизм, — чем довела его до белого каления. Отец ударил Бетти прикладом, и по ее лицу потекла кровь.

Я не шевелилась, думая, что они угомонятся, что эта пьяная ругань сейчас прекратится, что меня это не касается и не надо ввязываться. Только я решила обойти их стороной, как отец взял табурет и обрушил его на спину Бетти. Тут я закричала, умоляя его остановиться.

Кто был мой отец, которого я теперь потеряла, и почему так часто желала ему смерти? Не имею об этом никакого представления, хотя, может, наоборот, я слишком хорошо знаю все его облики.

5

В июле 2008 года, поступив в университет, я переехала в Старый Лион[8], мгновенно очаровавший меня архитектурой: я была уверена, что проведу в нем свои лучшие годы, задержусь здесь, рядом с ночными клубами. Отец собирался отвезти меня на каникулы и теперь ждал внизу, с сигаретой в зубах, готовый отправиться в дорогу.

Он больше не был прежним. Мой отец, такой презентабельный, почти любезный, погладил меня по голове, взял сумку, закрыл за мной дверцу.

Я закинула ноги на бардачок.

Мы пересекли Францию по небольшим дорогам, изредка останавливаясь в городках и деревушках. Над моими вытянутыми вперед ногами, с которых я стряхивала крошки, рассеивался сигаретный дым. Через лобовое стекло надвигался Руайан и уже взбирался мне на ноги, розово-голубые витражи церкви Нотр-Дам отражались в океане. Отец рассказывал, что здесь все новое: и возвышающаяся над городом церковь Нотр-Дам с ее тонкими бетонными стенами, похожими на складки бумаги, и дома, и абсолютно симметричные улицы. Отец рассказывал, что тут все возведено или реконструировано после войны итальянскими каменщиками, которые, как и наша семья, поселились не у океана, а подальше — в Мен-Бертране, Брейе или Сожоне, где земельные участки ничего не стоят. Мы проехали Руайан, его порт с рядом белых построек-ресторанчиков, и вскоре оказались в Сен-Пале, на гравийной подъездной дорожке у бабушкиных ворот.

Я замахала руками из окна машины, чтобы поймать взглядом улыбку бабули, встречавшей нас с распростертыми объятиями перед воротами; мы загородили подол ее цветастого платья выгруженными чемоданами,

которые потом подняли

и понесли в комнаты,

я шла позади, отец — рядом со своей матерью,

понесли в комнаты: две из них были в самом доме и еще одна, новая, в пристройке, старинная печь теперь исчезла, как и прежние краски кухни, бабушка так болела, что почти не вставала с кресла, бабушка увядала, как краски на стенах и дом в целом.

Свои вещи отец отнес в комнату рядом со спальней матери. Я расположилась в пристройке, где, как сказал он, я смогу слушать музыку, никому не мешая, — будто мне хоть на мгновение может прийти в голову начать кого-либо этим донимать, зная, что бабушка при смерти. А ведь я уже забыла, как выглядит бабуля, — не помнила ни цвета ее глаз, ни тембра голоса. Я забыла все, кроме шарканья ее ног, забыла бабушку и ее глаза, которые больше