Колыбельная для Рейха - Каролин Де Мюльдер

Он поворачивается к доктору:

– Кстати, друг мой, мне показалось, я заметил на лицах нескольких матерей пудру и губную помаду.

– Сегодня особый день, рейхсфюрер. Вам известно, что…

– Немецкой женщине не надо себя приукрашивать.

– Как вы и распорядились, я разослал по всем нашим домам циркуляр, где об этом говорилось. Строгий запрет для персонала. Однако некоторые матери…

– Это досадно. Ты ведь знаешь, какие глупые слухи ходят о наших безупречных заведениях. Не надо давать сплетникам ни малейшего повода. Отныне все неподобающее будет пресекаться. Краситься в наших домах запрещено навсегда.

– Я прослежу за этим, рейхсфюрер. – Расстроенный доктор протирает очки носовым платком. – Вы хотели посмотреть «Хохланд»…

– Ja! Sicher![12] Начнем с кухни.

Мужчины уходят. Хельга остается. В правой руке она по-прежнему держит булку, к которой больше не притронулась. Рейхсфюрер оборачивается:

– Kommen Sie doch mit, сестра Хельга, пойдемте же с нами. И скажите мне, из какой области Германии к нам прибыла такая красавица?

Хельга, не зная, как отделаться от булки, незаметно сует ее в карман передника.

– Из Грасберга, герр рейхсфюрер. Неподалеку от Бремена.

– Wirklich, в самом деле? Вы замужем? Нет, не замужем. Как жаль. Надеюсь, вы вскоре осчастливите кого-то из СС. – Он вздыхает. Поворачивается к доктору: – Я еще повышу налог, который холостяки СС платят на Лебенсборн. Я с них три шкуры сдеру, обещаю тебе, что им наскучит холостяцкая жизнь.

В кухне хлопочут пять женщин. Заключенные в гражданской одежде, все они – немки, свидетельницы Иеговы. Внешне они не отличаются от пансионерок, тот же возраст, тот же облик. Заметив людей в мундирах и разглядев рейхсфюрера, они одна за другой замирают. Опускают головы. Смотрят на свои руки, на кастрюли, на разделочные доски.

Он подходит к старшей из них, спрашивает, она ли здесь главная.

– Да, герр рейхсфюрер, – говорит она дрожащим голосом, не поднимая глаз.

– А что ты подаешь здесь на завтрак нашим мамочкам?

– Иногда хлеб, герр рейхсфюрер, иногда овсяную кашу.

– Нет, нет, нет. – Он сердится, повышает голос: – Надо каждый день давать им овсяную кашу! – И, повернувшись к доктору: – Мы ведь уже говорили об этом?

– Дело в том, рейхсфюрер, что некоторые матери боятся растолстеть.

– Но это блюдо пришло к нам из Англии, друг мой, и посмотрите, какие у них там фигуры. Посмотрите на лорда Галифакса! Какой он стройный! Вот вам доказательство, что porridge никак не влияет на вес людей хорошего происхождения! Матери в наших домах привыкнут есть овсянку и должны будут приучить к ней своих детей.

Суп убегает из кастрюли. Женщина хватает крышку, вздыхает – ошпарила руку. Кипящая вода расплескалась по полу. Женщина морщится. Глядя в пол, выключает газ.

Рейхсфюрер отворачивается, озабоченно покачивая головой.

Дневник сестры Хельги

Дом «Хохланд», 3 сентября 1944

После обряда мы вместе с рейхсфюрером и с доктором обошли дом! Я так волновалась. Трудно подобрать слова, достойные подобных событий.

В манере рейхсфюрера говорить я узнаю стиль его письма, ведь это я разбираю почту доктора. Они часто переписываются: доктор раньше был его личным врачом, а познакомились они еще в студенческом братстве в Мюнхене, до которого отсюда рукой подать.

Мне так много хотелось бы сказать про этот день. Не знаю, с чего начать. У меня все еще колотится сердце. Надо немного подождать, чтобы все это улеглось.

Я жалею только об одном – не сказала ему, что это я восемь месяцев назад составила так растрогавший его подробный отчет про маленького Карела. Несчастному ребенку, когда он умер от воспаления легких, было двенадцать дней. Я – одна из тех, кто был с ним в последние часы, бедный малыш, такой хорошенький, умер от удушья, несмотря на все наши усилия. В последнюю ночь он, что бы мы ни делали, оставался синюшным, дышал хрипло и со свистом, ему недоставало кислорода. Мы словно смотрели, как он тонет, и не могли протянуть ему руку. Ужасная, чудовищная ночь, он лежал у меня на коленях, я растирала ему спину и молилась, чтобы он дышал, дыши, Schätzchen[13], дыши, дыши, и мое дыхание замирало вместе с его. Назавтра мне пришлось напечатать подробный рассказ, час за часом, минута за минутой, я над ним плакала. Доктор сказал, что и рейхсфюрер тоже плакал, читая мой отчет. И что он всегда оплакивает каждого младенца, умершего в одном из наших домов. Это показывает, что война не ожесточила его сердце. Душевное благородство познаётся в беде. Когда я слышу имя рейхсфюрера, всегда вспоминаю Карела и слезы, пролитые нами над одним и тем же ребенком, умершим у меня на руках. Но имя той, что составила отчет, он, конечно же, позабыл. Я и не думала об этом, пока мы показывали ему дом. А потом я уже не осмелилась бы с ним заговорить.

Он спросил меня, откуда я родом и замужем ли. Вряд ли я скоро выйду замуж, живя среди матерей-одиночек и невест СС. Здесь некоторые замужние женщины – мои ровесницы, есть и младше. Война никак не заканчивается, а я старею.

Во время каждой церемонии я вспоминаю самое первое мое Имянаречение, в «Фрисланде». Тогда это зрелище показалось мне странным и даже рассмешило: всех их, десять или пятнадцать малышей едва нескольких дней от роду, торжественно посвящали в «рыцари Нового Ордена», тыча им в живот громадным кинжалом. Они беспорядочно трепыхались, и боязно было смотреть на них под этим тяжеленным оружием. И речь о восстановлении населения мне тоже не слишком понравилась. Один из крестных, выстроившихся в парадных мундирах, глядел на меня, до «крестника» ему ни малейшего дела не было. Он смотрел на меня долгим взглядом и слегка улыбался. Его звали Бернхард, и у него был красивый голос. Я дежурила и – отчасти из робости, отчасти из гордости – отделалась от него, сказав, что у меня много работы, Heil Hitler! – и вернулась в палату новорожденных.

Я чувствовала себя совсем юной, думала, что у меня вся жизнь впереди. Напрасно я была такой гордой. А ведь он был красивым. И, может быть, славным парнем. Что с ним стало? Жив ли он еще?

Но теперь каждое Имянаречение будет мне прежде всего напоминать о том обряде, во время которого я имела честь встретиться с нашим рейхсфюрером.

Она перестает писать. Смотрит прямо перед собой, шевелит губами, поджимает их.