Колыбельная для Рейха - Каролин Де Мюльдер

двадцать минут на двадцать граммов, как будто у него нет сил сосать. Он слишком слабый и слишком смирный для новорожденного. Четверть бутылочки – и он крепко спит, бесполезно тормошить его и упрашивать.

– Все хорошо. Видите, сестра, теперь все хорошо. Как вы и говорили, он просто немного устал после рождения.

Она морщится, как от боли. Одной рукой придерживая спящего Юргена, другую прижимает к груди. Хельга понимает. Просит ее положить Юргена рядом и лечь.

Груди у фрау Хейртрёй горячие и твердые как камень, это неизбежно, когда ребенок плохо ест. Она пытается сцеживаться под душем, но этого недостаточно. У нее мастит и жар. Медсестра начинает осторожно массировать ей левую грудь. Фрау Хейртрёй не кричит, только несколько раз моргает. Доктор был бы доволен, что она не кричит, думает Хельга, вот только был бы Юрген настолько же здоровым, насколько красив. Брызжет ненужное молоко. По лицу фрау Хейртрёй, повернутому к ребенку, течет пот. Хельга долго делает массаж, до тех пор, пока воспаленная плоть груди не становится чуть мягче, потом приносит чистые полотенца, таз с горячей водой и банную рукавицу. Моет. Кладет на обе груди сложенные пеленки, намоченные в горячей воде и отжатые. Глаза у фрау Хейртрёй закрыты, но она не спит.

Хельга тихо говорит ей, что завтра Юргена начнут лечить в специализированной больнице. Он попадет в руки к очень известному врачу, профессору Хансу Хайнце. Ей надо держаться, Юрген быстро выздоровеет. Хельга на это надеется, и ложь ли это на самом деле, если она всей душой надеется, что говорит правду?

– Будут другие дети, фрау Хейртрёй, надо подумать и о них. И о вас. Прошу вас.

Она почти умоляет, а это неуместно, и она сжимает губы.

И тогда фрау Хейртрёй, не открывая глаз, спрашивает:

– Он умрет?

Сестра Хельга протестует, absolut nicht, ничего подобного.

– Как вы думаете, смогу ли я его окрестить? – продолжает фрау Хейртрёй.

Немного помолчав, Хельга качает головой, потом произносит вслух:

– Нет, это невозможно.

Им даже деревенскую церковь посещать не разрешается. Из нескольких комнат можно ее увидеть, красивую беленькую церквушку Святого Галла, до нее всего несколько сотен метров. Хельга сама один раз побывала там, когда только приехала в Штайнхёринг, внутри все было белое и золотое, и каменный баптистерий залит светом, она еще не знала, что ходить туда запрещено.

– Если его окрестить, может быть, это защитит его, – еле слышным шепотом говорит фрау Хейртрёй, глаза у нее по-прежнему закрыты, но мокрые веки дрожат.

Хельга ищет слова, чтобы ее успокоить.

– Вам скоро вернут Юргена. Здорового. А завтра надо спокойно его отпустить. Это важно.

Если фрау Хейртрёй завтра не справится, для нее это будет очень плохо, все будет записано в отчете. Ей непременно надо смириться с тем, что с ней происходит. Стать незаметной, чтобы про нее забыли.

Хельга видит, что фрау Хейртрёй не слушает, и тут ее озаряет:

– Для Юргена очень важно чувствовать, что его мама не боится, что она храбрая и уверенная, младенцы такое чувствуют.

Та наконец поднимает на нее несчастные красно-серые глаза, теперь Хельга знает, что ее услышали, что она нашла верные слова. Ей тоже хочется плакать. Она с облегчением выходит за дверь и направляется в общую комнату, где сегодня проводит вечерние занятия, обязательные для всех пансионерок.

Дневник сестры Хельги

Вложенный листок

Рене

– Первое правило ухода за ребенком: Reinlichkeit![16] Чистота и гигиена прежде всего.

На краю стола маленький мальчик в одной рубашечке, лежит на спине, гулит. Рядом с ним стопка белых до голубизны пеленок.

– Как вам известно, цивилизованные народы белой расы используют пеленки.

Сестра Хельга – очень хорошенькая, но затянутые в узел светлые волосы придают ей строгий вид – указывает рукой на стопку. Хорошо, что сегодня вечером занятия проводит она, Хельга, – единственная из сестер, кто всегда здоровается с Рене, улыбается ей и даже пытается поговорить. Накануне Рене, которой хотелось как-то отблагодарить сестру Хельгу, предложила помогать по хозяйству, на кухне, – она умеет, несколько лет работала в гостинице. Растроганная сестра Хельга покачала головой: здесь она может отдыхать, как и другие будущие матери, достаточно мелких работ с утра.

Теперь медсестра объясняет тридцати беременным женщинам различные этапы немецкого – он же и самый распространенный – способа пеленания. Указывает на его отличия от англо-американского. Его преимущество в том, что ребенок остается в тепле, особенно это важно для тех, кто рождается в холодное время года. «Как ваши», – улыбается сестра Хельга. Однако в жару это преимущество оборачивается неудобством, потому что у закутанного ребенка может повыситься температура, а это для него вредно.

Рене старается сосредоточиться, она не все понимает, даже если благодаря жестам может угадать слова. Медсестра быстро говорит, раскладывая клеенку, затем байковую пеленку и, наконец, сложенную треугольником махровую ткань:

– Смотрите, верхний край пеленки должен выступать на пять сантиметров за край внутреннего треугольника, края параллельны, углы треугольников на равном расстоянии, до вершины примерно десять сантиметров.

Она умолкает, делает паузу в объяснениях, и вдруг ее улыбка кривится, как будто ее внезапно скрутила боль, она опирается на стол, выронив махровый лоскут. Нижняя губа у нее дрожит.

Рене бросается поднимать подгузник.

– Was it los, Schwester Helga? – вежливо спрашивает она по-немецки.

«Что случилось?» Этот вопрос ей задали, когда она несколько недель назад порезала палец, и она запомнила его.

– Entschuldigung[17], – говорит женщинам Хельга сдавленным голосом, – все хорошо. – И старательно раскладывает пеленку, как раньше, треугольником, пять сантиметров сверху, десять снизу, концы на равном расстоянии. Вымученно улыбается.

Рене все лучше понимает по-немецки и уже умеет называть окружающие ее предметы. Начала она учить язык словами любви, продолжает названиями продуктов. Еда здесь такая, что Рене никак не может опомниться. Вот уже три недели она ест блюда, которых не видела годами. И на завтрак дают кофе, настоящий, не цикорий, не мерзкую жиденькую бурду, у которой от кофе только цвет. Утром Рене, склонившись над своей чашкой, вдыхает тепло и аромат, подолгу сидит так, закрыв глаза, чувствуя, как увлажняются ресницы, рот наполняется слюной и почему-то подташнивает – может, от сахарного запаха или от привкуса железа, который она привезла с собой из Франции. Она добавляет немного жирного молока, смотрит, как расплывается облачко, потом разгоняет его ложкой и начинает пить. Ложка, как и все приборы, серебряная, посуда здесь как в замке, куда лучше, чем в гостинице «Колокол».

Новые