Колыбельная для Рейха - Каролин Де Мюльдер

вполне уверен, что ребенок от него, и он ни в коем случае не желает встречаться с его матерью, – а ведь всего несколько недель назад он собирался на ней жениться! Какая низость. Он-то прекрасно понял, что надо держаться от всего этого подальше и не напоминать о себе лишний раз. Рождение такого ребенка вызывает неодобрение и, несомненно, мешает карьере. Все это очень печально, но неизбежно. Я едва знакома с этой молодой женщиной и больше никогда ее не увижу. Хоть бы мать у нее была жива, чтобы утешить. Я не решилась об этом спросить.

Дом «Хохланд», 20 сентября 1944

Опросный лист рейхсфюрера, разосланный сегодня по всем нашим домам.

– Как готовят еду в домах Лебенсборна?

– Следят ли за тем, чтобы сохранялись витамины?

– Чистят ли картофель перед варкой?

– Достаточно ли подают на стол сырой моркови, сырой кислой капусты и т. д.?

– Если некоторые не переносят черного хлеба, давайте им что-то другое.

– Тем же, кто боится растолстеть на овсяной каше, объясните, что все лучше, чем боль в желудке.

Доктор поручил мне лично отправить рейхсфюреру ответы!

Когда я спустилась в кухню с опросным листом, Тереза сидела за столом и записывала, а две другие служанки, помоложе, носили через кухню в подвал тяжелые бидоны и мешки. «Этой зимой мы голодать не будем!» Сегодня осталось разгрузить еще несколько вагонов с сахаром, какао и свежими фруктами. Я ответила, что мы и мерзнуть не будем, потому что в ближайшие недели придут вагоны с одеждой. У нас приятные кухарки, их привезли из концлагеря Равенсбрюк, они свидетельницы Иеговы, но здесь их называют Тереза, Йоханна и Фрида и кормят так же хорошо, как матерей, и одевают так же. По правде сказать, их можно было бы принять за наших пансионерок. Что здесь хорошо – мы все одна большая семья, как часто повторяет доктор.

Рене

Из кармана ее платья пахнет хлебом. Толстый ломоть, сложенный вдвое, заметно выпирает под тканью. Хлеб очень свежий, влажный и благоухающий. Рене обходит пруд кругом. Она каждый день делает так по два-три раза, а то и чаще. Всегда в одном и том же направлении. На ветках с каждым днем прибавляется красного и желтого, листья начинают падать, уже шуршат под ногами. Вода в пруду темная, в ней отражаются серые тучи. 18:15.

Подойдя к компостному ящику, Рене сразу же видит хлеб, который рано утром оставила на камне, он так и лежит там. Она вздыхает. Кладет второй ломоть рядом с первым. Садится поодаль, прислонившись к дереву. Обычно к утру вчерашнего хлеба не остается, но, может быть, его съедают животные. Один раз она заметила рядом с ящиком мышку. Лесную, наверное. Должно быть, здесь и лисы есть. И дикие кошки? И птицы, здесь так много птиц. Накануне она видела из окна своей комнаты ужасное. Крупная сойка с роскошными голубыми крыльями отчаянно колотила клювом в стекло и водосточный желоб. «Красивая птица! – подумала она сначала, удивляясь ее поведению, а затем: – Какая странная!», потому что птица продолжала стучать. В конце концов Рене подошла к окну и поняла, что сойка клюет птенца. Она зажала рот рукой, чтобы ничего не вошло и не вышло, чтобы ее не стошнило. Но с тех пор у нее так и стоял перед глазами растерзанный птенчик, окровавленные лохмотья, черное пятно под зажмуренными веками, синее и красное под голой кожей, удары клюва. Птицы страшно прожорливы, и если они едят собственных птенцов, то уж с хлебом расправятся мигом. Она решила присмотреть за ним. Остаться здесь до ужина, даже рискуя встретиться с тем дикарем. Ей это показалось смелым поступком, и она улыбнулась, восхищаясь собственной отвагой.

Потому что она боится этого тощего верзилы, этих нечеловеческих глаз, слепо смотревших сквозь нее, она была всего-навсего помехой. Неловко на нее налетев, он ее опрокинул, как будто она ничего не весила, и она поцарапалась об острую ветку. Она тряхнула головой – лучше бы ему не возвращаться. Огляделась – никого. Он и в самом деле заключенный? В гражданской одежде. Заключенных они никогда не встречают. Дошел бы он ради печенья до того, чтобы убить ее? Убил бы? Она улыбается, сидя в нескольких метрах от хлеба. Аккуратно, по-детски, разглаживает платье на коленях, посматривая, не шевельнется ли что поблизости. Взгляд ее странных глаз без ресниц теперь неподвижен – глаза настороженного хищника. В тот единственный раз, когда она с ним столкнулась, было 17:40, только ударили в колокола. То есть перед ужином. Примерно в это время.

Она живет в этом большом доме уже пять недель и два дня. За это время многие женщины уехали, с новорожденными детьми или без. Некоторые остаются всего на четыре-пять недель, только чтобы родить. Позавчера уехала Ульрике, оставив здесь маленькую Ренате. С дочкой она не смогла бы вернуться на работу, но рассчитывает забрать ее самое большее через год, а тем временем «что-нибудь придумает», она говорила об этом весело, как будто проблему решить легко. Рене уже скучает по Ульрике. Она цепляется за каждую улыбку, за каждый взгляд, за людей, с которыми познакомилась совсем недавно и раз-другой поговорила. Она одна. Далеко.

Артур.

Шаги за спиной. Сердце у нее пускается вскачь. Она приподнимается, поворачивает голову. Фрау Герда. Пристально смотрит на нее. Смотрит на куски хлеба на камне.

– Was machst du doch? Что это ты делаешь?

Тон резкий и кислый, как незрелое холодное яблоко на зубах. Складка между бровей. Фрау Герда впервые с ней заговорила. Она продолжает говорить, Рене ничего не понимает, только слышит враждебность в ее голосе и догадывается, что она что-то кому-то скажет. Или кто-то что-то скажет. Или сама Рене что-то должна сказать. Она не двигается. И молчит.

Смотрит на другой конец поля, это граница, за которую их просили не выходить, там деревня, которой она никогда не видела и где им нельзя гулять. Когда они подходят к воротам, эсэсовец в будке велит им вернуться в дом. Там они в безопасности, там и надо оставаться.

Фрау Герда уже ушла.

Рене поворачивается к белому зданию и тихонько произносит: «Нет, нет, нет».

Марек

Он лежит ничком, чтобы рана дышала, чтобы она затягивалась. Чтобы ткани снова соткались, сомкнулись, срослись. Чтобы рана перестала мокнуть, сочиться гноем. Вот уже три, почти