Колыбельная для Рейха - Каролин Де Мюльдер

Сестра Хельга

Дневник сестры Хельги

Дом «Хохланд», 16 октября 1944

Юрген умер. Наверное, так лучше, но я предаюсь мрачным мыслям, думаю только о печальных вещах.

Юрген был не таким ребенком, каких нам показывали на картинках в школе медсестер. Совсем не похож на этих идиотов от рождения с чудовищными лицами или страшных уродов, угрожающих будущему нашей страны. Это был очень красивый, безупречно сложенный мальчик, которому немного трудно было проснуться. Может быть, ему всего лишь требовалось немного времени.

Мне тяжело, когда умирает новорожденный, каким бы он ни был.

Мне вспомнилась история одной из наших прежних пансионерок, женщины, работавшей в гестапо. Я тогда только пришла в «Хохланд». Она рассказывала другим матерям, как убивают евреев, как убивают их новорожденных детей выстрелом в затылок. Многие женщины ловили каждое ее слово, об этом стало известно и через сестер дошло до доктора. Под конец все в доме только об этом и говорили. Доктор Эбнер немедленно вызвал ее к себе из-за ее неподобающего поведения. Он ее не выгнал, но сделал ей строгий выговор. «Доктор, это правда?» – спросила я у него. Он вздохнул: «Это война, mein Kind». – «Да, я понимаю, что это война, но новорожденных?» Он не ответил. Только сказал, что поведение этой пансионерки было совершенно недопустимым. Помню, я тогда подумала, что мне повезло, я на той стороне, где надо, на стороне жизни, на той стороне, где спасают, где лечат женщин и сирот. Как мне повезло с этой работой. Я могу хорошо работать, делать добро в мирном уголке.

Дом «Хохланд», 18 октября 1944

Сегодня мы слушали рейхсфюрера по радио. Он призывает всех немецких мужчин от шестнадцати до шестидесяти лет защищать нашу родную землю всем оружием, какое есть в их распоряжении. Я только что написала папе, ему пятьдесят восемь. Я так боюсь за него.

Дом «Хохланд», 20 октября 1944

Порой я вспоминаю этого солдата Бернхарда, который смотрел на меня во время моего первого обряда Имянаречения, больше года назад. Он был молод и наверняка холост. Иногда я жалею, что не захотела с ним поговорить. Где он теперь? А вдруг он вернется? А вдруг он погиб?

Дом «Хохланд», 26 октября 1944

Папа мне ответил. Он должен завербоваться до ноября. В своем письме он шутил, написал мне, что забыл, как держать ружье, он больше привык иметь дело со жнейкой, чем с оружием, но гордится тем, что исполнит свой долг, «как это делаешь ты», подчеркнул он. Письмо датировано двадцать первым числом, может быть, сейчас он уже в армии. Когда же закончится эта война.

Я все еще не получила от фрау Хейртрёй ответа на свое письмо, посланное двенадцатого числа. Дня не проходит, чтобы я не думала о том, как она выдержала этот удар, Gott sei Dank, слава богу, вдали отсюда! Не на глазах у доктора, и медсестер, и матерей, вдали от рапортов и досье. И все же меня не удивляет, что я две недели не получаю от нее ответа, – в случае проблем с ребенком наши пансионерки стараются, чтобы о них побыстрее забыли. Но чувствительность фрау Хейртрёй внушала мне смутные опасения.

Что касается меня, я каждый день провожу какое-то время в палате новорожденных, даже если мне там нечего делать, стараюсь сосредоточиться на малышах, ухаживать за ними, ласкать и думаю о Юргене.

Рене

Всего один раз она, глядя в окно своей комнаты, видела, как вдали промелькнули тени мужчин, и их тут же скрыла зелень. Может быть, среди них был и тот заключенный. Невидимки – они работают в те часы, когда их никто не видит. Словно по волшебству выросли уже четыре больших сарая, к которым пансионеркам запрещено приближаться. Два видны из ее окна. Но ни одного человека. И на той стороне пруда тоже никакого движения. Хотя все равно невозможно разглядеть, что делается рядом с тем большим ящиком. Слишком много деревьев. Сплошные нестриженые заросли.

17:40, колокола звонят в первый раз, пора ужинать. Темнеет все раньше, небо уже гаснет. Где ночуют заключенные? Заканчивается ясный осенний день, в открытые окна вливается подернутый дымкой, почти туманный свет. Пахнет скошенной травой, и уже тянет запахом хлеба и супа со сливками, который ставят на столы, – общая комната как раз под ней.

Она собирается закрыть окно, фрау Герда вечно мерзнет и терпеть не может открытых окон, а Рене после той сцены в парке ее боится, ей кажется, что за ней наблюдают, следят, где бы она ни была, и в комнату она приходит только спать. И тут она замечает в парке фигуру женщины, идущей нетвердой походкой, она едва держится на ногах, иногда наклоняется к земле, как будто что-то ищет там, как будто она сейчас упадет или ее вырвет. Рене узнаёт ее лицо, это женщина из «Хохланда», которую несколько недель не было видно. Она, несомненно, родила, прежде чем уехать. Женщина, похоже, удаляется от дома. Продолжает вялыми, неверными шагами бродить по лужайкам. Рене смотрит, как она скрывается на том берегу пруда. Возвращается на вокзал? Но в это время поезда уже не ходят. Помедлив, Рене и в самом деле закрывает окно: ночи становятся все прохладнее.

От запаха овощного супа текут слюнки. Душистый пар окутывает ее лицо, впитывается в солоноватую от легкой испарины кожу. Она закрывает глаза, звенят приборы, суп щедро льется из половников в фарфоровые тарелки. Веселая болтовня. Ее соседки смеются, переговариваясь на непонятном немецком диалекте с раскатистыми «р». Она снова открывает глаза в странную минуту, когда все звуки вокруг смолкают. Дверь прямо напротив нее, и она видит, как в комнату неуверенно входит та женщина из парка. На лбу у нее красный след, словно она наткнулась на дерево или ее ударили кулаком. Губы у нее дрожат, глаза что-то ищут, она крутит руками перед грудью так, будто одна рука хочет помешать другой молиться. Глаза никак не могут найти. И в конце концов останавливаются на лице одной из медсестер. Сестры Хельги.

Женщина бросается к ней, падает на колени, хватается за отглаженное коричневое платье. Что-то говорит. Сестра Хельга тут же встает, поднимает ее и пытается за руку вывести из комнаты. Та повышает голос. На этот раз Рене различает слово Kind и еще, кажется, Leib или