Колыбельная для Рейха - Каролин Де Мюльдер

у него дрожат, как он их ни сжимает, и лицо не делается от этого более четким. Осталась ее тонкая, далекая, размытая фигура. Но вспоминать облик все равно что пытаться уловить жест. Марек старается сосредоточиться на хорошо знакомых подробностях. Ее маленькие белые руки с овальными ногтями, точеные ноги с тонкими щиколотками, чуть раскосые синие глаза, он думает о них, но картинки расплываются, меняются, очертания подвижны, цвета неверные, неуловимые. Образ превращается в описание призрачной Ванды.

От нее осталось застрявшее у него в горле рыдание. Где же Ванда? Раньше, даже в ее отсутствие, она была везде. Куда бы он ни посмотрел, она была там. Жива ли она еще? Он в это верит, как верит с недавних пор в существование Бога. Хотя теперь он думает о ней только тогда, когда у него есть силы молиться. У него полон рот собольего меха. Он проводит пальцем по языку. Сплевывает рядом с кучей одежды. Не на вещи, нет, они слишком похожи на одежду, оставшуюся от покойниц. Он надеется, что она все еще там, где он ее оставил. Он в этом сомневается. Когда его забрали, она была его связной. И нелегальной женой. За ней следили, как и за ним самим. Она была слишком узнаваема. Слишком известна. Слишком красива. У жизни есть мерзкая тяга к истреблению красоты. Легче всего, думает он, выживать подлецам и мерзавцам. Она тоже была беременна. А во время войны хрупкая жизнь ребенка только и может, что угаснуть, как свеча между подушечками большого и указательного пальцев. Радуйся, Мария, благодати полная, – он молится за душу будущего ребенка.

Он тайно обвенчался с Вандой в прошлом году. С 1942 года поляки уже не имели права вступать в брак без разрешения властей, в котором им почти всегда отказывали. И все же они венчались в церкви, священники им помогали. Когда от таких тайных браков рождались дети, их забирали и увозили в рейх, терялся всякий след, и что с ними было потом? Ребенок у Ванды должен родиться в конце декабря. Рождественский ребенок. Если она не сумеет спрятать его в надежном месте, он исчезнет, и при этой мысли ребенок становится для Марека еще более далеким, еще более абстрактным. Реальным его делает только Ванда. Ребенок – ничто, Ванда – все. Была всем, когда сам он был человеком.

Возможность ее смерти мелькает иногда, будто молния, едва в него не ударившая, но боль и ощущение пустоты мгновенно уходят, к нему возвращается уверенность, что когда-нибудь он с ней встретится, если сам выживет. О ребенке он никогда не думает. Он уже ловил себя на том, что злится на ребенка, который истощает Ванду, лишает сил, когда все силы ей необходимы. И даже злится на него за то, что сам голодает. Только бы найти Ванду, и у них будет целая жизнь, чтобы обзавестись ребенком, другим ребенком. Этот явился не вовремя, случайно, шел бы он восвояси. Когда ему приходит такое в голову, он молится. Читает «Радуйся, Мария» и говорит себе, что недобрыми мыслями он, несомненно, навлекает беду на будущего ребенка. Но сколько бы он себя ни упрекал, он не верит в невозможное чудо соединения втроем, их будет только двое. И он выбирает Ванду.

Марек Новак еще верит, что у него есть выбор. Что если он выберет Ванду, то она будет жить.

Это одна из фраз, которые он раньше часто повторял: «Всегда есть выбор». Всем, кто говорил: «У меня не было выбора». Выбор всегда есть. Правда, сделать его бывает нелегко. Порой за него приходится очень дорого заплатить. Те, кто говорит: «У меня не было выбора», выбрали то, что легче. И вдруг он думает, что если бы они с Вандой тогда тоже сделали такой выбор, сейчас они были бы вместе, счастливые и сытые. Внутри у него все каменеет, он сжимает зубы и ускоряет темп. Вещи летят, заламываются, складываются, образуют валы, запахи и цвета смешиваются, пестрые кучи, дряблые трупы тканей.

И он говорит себе, что ошибся, так сильно ошибся, надо было выбрать счастье. Он судорожно вздыхает, вот-вот заплачет. Дергается от сильного удара по плечу – дубинка неслышно вошедшего Заутера попала по не совсем зарубцевавшейся коже.

– An die Arbeit! Und schneller!

Марек на мгновение замирает и вновь принимается за работу, не поднимая глаз. Он говорит себе: все, что он сделал, на самом деле было бесполезным. Что он спас, что получил, что купил ценой своего счастья? А может, и ценой своей жизни. Все эти напрасные мучения. Он задыхается от ярости, ему хотелось бы выть от ненависти. Он чувствует, что кожа на плече горит, рубашка намокла, снова потекла кровь. Значит, правы были другие, все те, у кого «не было выбора». Он старается успокоиться. Отче наш. Сущий на небесах. Да святится. Имя Твое.

Хельга

Хельга убирает карточки и анкеты двух новых пансионерок. Непривычно поспешными и неловкими, дергаными движениями. Фрау Хейртрёй разговаривает с доктором в соседнем кабинете. Их голоса едва слышны сквозь стену. Она вслушивается, но ничего не может разобрать. Смотрит на стопку бумаг и спрашивает себя, провинилась ли она, написав фрау Хейртрёй, надо ли ей упомянуть о письме и извиниться перед доктором. Они целый час разговаривают, Хельги уже не должно быть здесь, она заканчивает работу без четверти шесть, а сейчас около семи. Дверь наконец открывается.

– Вы еще здесь, сестра Хельга? Тогда проводите фрау Хейртрёй, bitte schön.

Доктор искоса смотрит на нее, и его взгляд означает: к выходу. До завтрашнего утра поездов не будет, на улице темно.

Хельга идет по коридору, ее лихорадит, губы жжет вопрос – рассказала ли фрау Хейртрёй доктору про письмо? Но та сразу же – снова – просит показать ей Юргена. Она не плачет, но, обезумев от горя, умоляет вернуть ей тело Юргена, ее первенца, она хочет его похоронить. Хельга шепчет: они поговорят, когда выйдут отсюда, она проводит фрау Хейртрёй до гостиницы в Штайнхёринге. И тогда та – снова – начинает кричать, что хватит с нее шепота, и недомолвок, и молчания. Что ей врут, что ее ребенка убили, что она хочет, чтобы ей отдали ее ребенка и сказали правду. «Правду, сестра Хельга!» Почему ей не отдают ее ребенка, хотя бы его останки? Хорошо, что все пансионерки уже ушли наверх, Хельга открывает входную дверь в ночную прохладу.

Сама она этим вопросом не задавалась. Когда что-то