Колыбельная для Рейха - Каролин Де Мюльдер

– Я хочу связаться с польским Сопротивлением, рассказать его руководителям о выгоде сотрудничества между нашими странами. Вы стали бы посредником, в этом нет ничего постыдного, напротив, вы бы способствовали спасению вашей страны. Принимаете ли вы мое предложение?

Это прозвучало почти как предложение руки и сердца. К тому же и лицо у него было напряженное, взволнованное, взгляд умоляющий.

– Я не могу его принять.

Марек Новак слегка захмелел.

Юнкер посмотрел на него свирепо, как хищник, которого только что цапнули. Нажал на кнопку звонка, тут же вошел, хромая, солдат-калека.

– Гейнрих, принеси мне пленку. И позови охрану.

Марек Новак, дрожа, взял у офицера фотографии – выходит, погибла не вся пленка, которую он бросил в ведро с водой, когда его уводили. Снимков было три, он изучил их один за другим. С облегчением увидел, что ничего важного там нет, а остальные тридцать три, несомненно, спасти им не удалось.

Голос офицера стал теперь равнодушным и невыразительным:

– Что было на остальной части пленки?

Марек Новак, сдавленным голосом:

– Понятия не имею, не знаю, что там. Это ошибка…

Юнкер выпрямился, оскорбленный этой явной ложью, уязвленный тем, что ошибся в сидевшем напротив него человеке, а еще больше – тем, как выглядел в собственных глазах.

– Хватит! Прекратите нести чушь насчет вашей невиновности! – Снова взялся за хлыст. – Я говорил с вами как мужчина с мужчиной, но вы всего-навсего трус и лицемер.

Стегнул Марека Новака по правой щеке и тем самым сдал его людям из гестапо. Его лупили кулаками, удары сыпались отовсюду, потолок накренился, пол ушел из-под ног.

Он очнулся в своей камере. Резкая боль, кровавая слюна. Он сплюнул ее, сплевывал снова и снова, в конце концов стал глотать. Безучастно проверил языком зубы – трех недоставало, все с левой стороны. Теперь у него на щеке впадина, ямка, в которую можно засунуть два пальца. Ямка, которая в его странных снах превращалась в пропасть, а крохотные зубки, гнилые, молочные, не держались во рту, слишком большом, он чувствовал, как они шатались под пальцами.

Он снова провел языком по зубам – еще много осталось, они большие и крепко сидят, но и дыра казалась ему огромной, такое ощущение, будто он половину зубов потерял. У него, наверное, лицо перекошено и улыбка с провалом. Узнала бы его Ванда?

Потому что в его горячечных видениях есть и Ванда. Ванда, которую он так любил и о которой уже почти перестал думать с тех пор, как от голода превратился в животное. Он пытается прогнать ее из своих мыслей, но она возвращается, будто призрак. Слишком мучительно, невыносимо думать про Ванду. Он видит Ванду живой и мертвой, прежнюю Ванду и Ванду, которая, может, прямо сейчас умирает, где же она? Может, он потому о ней и думает сейчас, что она умирает. Или он. Он умрет, потому что его, если он не встанет, снова отправят в Дахау. Он не хочет умирать. Не хочет больше думать про Ванду.

Ванда, Ванда, Ванда, он отгоняет ее, а ее имя остается у него на губах, и в его распахнутую спину входит смерть. Спина у него мокнет, ночью листья один за другим соскальзывают, он – оголенное дерево, из которого жизнь вытекает вместе с больным соком, сок кишит бактериями, они поедают его и переваривают.

И тут он слышит крик:

– Aufstehen, schnell, schnell! Встать, быстро, быстро!

И шум – пленные просыпаются, поднимаются в темноте. Скрипят деревянные нары. Обычно приходит солдат, но сегодня явился сам Заутер. Его голос внезапно приближается, Schnell, schnel, а у него над головой становится до странности тихим:

– Kannst du? Можешь?

Неприятно тихим.

Хельга

Плотная бумага ломается у нее в руках, она держит открытку так, будто та может улететь, беспокойно теребит ее, не зная, что с ней делать – сложить, порвать или выбросить? Шорох кажется громким в тишине кабинета. Канцелярская открытка с готическими буквами отправлена из больницы Бранденбург-Гёрден.

Пунктирные линии в тех местах, где надо вставить имя ребенка и даты рождения и смерти.

Росчерк поверх нечеткого штемпеля внизу.

Ни слова о причине смерти. Ни конверта, ни сопроводительного письма, только эта типографская открытка. Хельга положит ее вместе с остальной корреспонденцией доктору на стол, этот письменный стол красного дерева – единственный предмет роскоши в спартанской обстановке кабинета. Деревянные стулья. Ширма. Кушетка. Инструменты. Голые стены. Рядом с письменным прибором фотография в рамке – жена и дочери доктора.

В 11 часов, закончив обход, он диктует отчеты сестре Хельге, та печатает. Одна из пансионерок во время родов потеряла много крови. У другой плохо заживают швы. В целом состояние у тех, кто сейчас занимает родильный блок, удовлетворительное. Затем он переходит к Юргену. Тем же тоном диктует Хельге, что Юрген Вайсс, родившийся 2 сентября 1944 года в Штайнхёринге, умер 10 октября 1944 года в Бранденбург-Гёрдене от легочной инфекции, после Sonderbehandlung, специального лечения. Она внезапно перестает печатать, пальцы замирают над клавишами. Доктор смотрит на нее:

– Вы хорошо себя чувствуете, сестра Хельга?

– Ja, sicher! Конечно.

Она снова принимается печатать: «от легочной инфекции, после Sonderbehandlung». Затем доктор диктует:

12 октября 1944

Дорогая фрау Хейртрёй,

С прискорбием извещаем, что ваш сын ЮРГЕН ВАЙСС, родившийся 2 сентября 1944 года в доме «Хохланд» в Штайнхёринге, внезапно и скоропостижно скончался от легочной инфекции в Бранденбург-Гёрдене 10 октября 1944 года.

Для ребенка с психическим заболеванием жизнь – это зло. Так что вам следует воспринимать его смерть как избавление.

Heil Hitler!

Доктор Эбнер

– Danke, Schwester Helga.

– Bitte, Doktor Ebner.

Она выходит, не взглянув на него.

Вернувшись в собственный кабинет, Хельга пишет от руки:

Liebe фрау Хейртрёй,

Сегодня мы получили от профессора Ханса Хайнце письмо с очень печальной новостью. Ваш маленький Юрген умер 10 октября от легочной инфекции. Такое иногда случается, когда дети рождаются более слабыми. Но хотя он прожил всего несколько недель, профессор Хайнце подчеркнул, что ваш малыш до конца сражался, как настоящий львенок. Я совершенно уверена, Юрген чувствовал, что вы о нем думали, вы даже издалека делились с ним вашей силой и вашей энергией. Ваш Юрген был маленьким воином, и теперь он будет вас оберегать. Он умер без мучений, на руках у медсестры. Лечение позволило ему спокойно уснуть.

Мои искренние соболезнования, liebe фрау Хейртрёй.

Heil