Колыбельная для Рейха - Каролин Де Мюльдер

шло не так, матери больше никогда не появлялись и ни у кого не требовали отчета. Им было стыдно, и они так спешили скрыть обрушившееся на них несчастье, что никто не задумывался, страдают ли они. Скрипит гравий. Ухает сова.

Хельга прикладывает палец к губам.

– Что сказал вам доктор?

Несомненно, только он в «Хохланде» знает, что там на самом деле.

– Что тело должно остаться в больнице, для вскрытия, что у Юргена была врожденная аномалия, которую надо изучить в интересах немецкого народа. Что так положено и что в таких случаях тело не отдают семье.

Сестра Хельга делает знак эсэсовцу в будке, тот, взглянув на ее коричневую форму, их пропускает, Heil Hitler! Мюнхенерштрассе пуста.

Затем доктор, взяв копию Ahnenpass[20] из ее досье, стал ее расспрашивать. Он уже задавал ей все эти вопросы, перед тем как принять ее в «Хохланд» и потом снова, после диагноза Юргена, все по тому же списку, но теперь очень настойчиво. Начал с ее братьев и сестер – были ли в семье случаи психических заболеваний, умственной отсталости, врожденного уродства? Спрашивал и записывал (еще раз) каждое имя, интересовался всеми подробностями, их внешностью, учебой в школе и даже религиозным опытом. Надолго задержался на родителях, потом перешел к дядьям и теткам, двоюродным братьям и сестрам, затем к старшему поколению. Он интересовался, рассказывали ли дома о немного странных или просто чудаковатых членах семьи, и смотрел на нее так внимательно, будто хотел, глядя ей в глаза и присматриваясь к ее поведению, проникнуть в какую-то позорную тайну.

Порывшись в памяти, фрау Хейртрёй вспомнила двоюродную бабушку, немного эксцентричную смешливую старую деву, и легкомысленную дальнюю родственницу, чье поведение в свое время возмущало всю деревню, и прадеда-алкоголика – на нем и остановилась. Доктор Эбнер тут же взял его на заметку.

– Раньше вы не говорили мне о нем, фрау Хейртрёй, – доброжелательным тоном упрекнул он.

– В голову не пришло, герр доктор.

Эбнер стал расспрашивать об обстоятельствах его смерти, в каком возрасте он умер. Она толком не помнила.

– Лет в сорок примерно. Кажется. – И прибавила: – Я точно не знаю, надо у мамы спросить.

У мамы, которая ничего не знала – ни что Юрген родился, ни что умер. И Хейртрёй, вспомнив красивое спокойное личико Юргена, тут же пожалела о том, что упомянула прадеда, он-то здесь при чем? Но доктор спешил записать, известны ли ей приблизительные рост и вес этого прадеда, сохранились ли его фотографии? Она повторяла, что не знает, и с каждым вопросом чувствовала себя все более виноватой в этом, убеждаясь, что скрывает нечто ускользающее от нее самой. Затем доктор спросил, употребляет ли она сама алкогольные напитки. Случалось ли ей выпивать во время беременности? Помедлив, она сказала «нет-нет», с ужасом вспомнив, что иногда пила сидр за обедом, и решив об этом умолчать. Но теперь она, перепуганная, тихонько признается Хельге:

– Сестра, я иногда пила Apfelwein, как вы думаете, дело в этом?

Они останавливаются у гостиницы, на первом этаже окна светятся, на втором темные.

Но доктору она ни слова не сказала про Apfelwein, хотя вообще старалась отвечать, она вдруг стала покорной – а ведь пришла спрашивать сама. Отупевшая и вымотанная повторяющимися расспросами, именами смутно знакомых, все более и более далеких, все менее и менее ей известных родственников и предков, она слушала, как доктор, поколение за поколением, добирается до 1800 года. Я не знаю, доктор. Не знаю. Не знаю. Не знаю. Не знаю. Не знаю. Не знаю. Все тот же ответ, и ее голос слабел, звучал неискренне. Как у преступницы, от которой добиваются признания. Он не пропустил ни одного имени из уже перечисленных в день, когда он поставил диагноз Юргену. Она отвечала будто в тумане. Она не знает, и ей все равно, она думает только о своем ребенке, и сердце у нее колотится. Она пристально смотрит на Хельгу, она не понимает, почему так покорно отвечала – голосом жалким, под конец стихшим до шепота. Этот допрос создавал у нее впечатление, что, возможно, ею занимаются, занимаются ее малышом Юргеном. И все же под конец она поняла, что с ней что-то не так, что-то неладно у нее в животе или в голове. Что-то в ней повредило Юргену. Хельга молчит. Ей хочется в свой черед ответить, что она не знает.

Фрау Хейртрёй говорит, что вглубь до 1800 года у нее выявлено шестнадцать предков, с датами и местами рождения и смерти, все они немцы, все арийцы.

– Несколько месяцев назад я не знала этих имен, – говорит она, – а теперь мне их повторяют, будто попрекают меня ими. Они словно встали из могил, чтобы крикнуть мне, что живот и голова у меня не в порядке. Или чтобы забрать с собой в могилу.

Доктор записывал, по-доброму улыбаясь и кивая, как будто она пришла на обычный прием. Он прописал ей капли, ромашку для нервов. И еще сказал, что хорошо бы ей обратиться к его коллеге, чтобы тот ее вел, и дал ей рекомендательное письмо.

Хельга на шаг отступает, собираясь уйти, но фрау Хейртрёй хватает ее за руки и начинает благодарить. Говорит, как любит Хельгу за то, что она знала Юргена. Может быть, она замолвит за нее словечко перед этим профессором Хансом Хайнце? Хельга не отвечает. Она не знакома с профессором Хайнце, знает лишь – со слов доктора Эбнера, – что это видный специалист. Подруга, с которой они вместе учились в школе медсестер, работает под его началом и очень хорошо о нем отзывается. Об этом Хельга не упоминает, она говорит только про Юргена, напевает колыбельную, которую несколько раз пела ему в первые дни в палате новорожденных.

– Какое счастье, – со слезами говорит фрау Хейртрёй.

Как она была счастлива, когда Юрген был рядом, в комнате для новорожденных, живой, красивый, само совершенство. Все шло хорошо. Все шло так хорошо. Она тогда думала, что скоро поедет с ним домой, что они с женихом сыграют свадьбу в «Хохланде», а потом она вернется домой с их сыночком.

– Какое счастье, – всхлипывая, повторяет она. – Это были лучшие дни в моей жизни.

Она уже не помнит, что в эти самые дни плакала не переставая, так плакала, что пришлось переселить ее в другую комнату.

Она крепко держит Хельгу за руку влажными пальцами, и та не решается высвободиться. Хельга ищет слова, чтобы ее утешить и спровадить, но не находит. В конце концов, только чтобы