Колыбельная для Рейха - Каролин Де Мюльдер

солнце. Она кивком с ним здоровается. Различив среди того, что он прокричал, слово München, отвечает Ja. Он рукой показывает ей, чтобы садилась сзади. Она как кошка забирается в двуколку, устраивается среди корзин с капустой и больших мешков, пахнущих яблоками. Свет заливает ее, заполняет глаза и голову, она щурится, слепнет, прикрывает лицо руками и выглядывает в щелочку. От необычной для этого времени года жары у нее плавятся зрачки, добела раскаляются кости, она приподнимает юбку, чтобы лучше почувствовать солнце на щиколотках и на ступнях через кожу башмаков. Она горит. Ее слегка трясет в двуколке. Она дышит.

И тут, пока ее увозят и она вся бездумно растворяется в небе, в слишком ярком свете, ей становится трудно дышать. Как будто что-то теснит, сдавливает грудь. Но на самом деле ничто не теснит, ничто на нее не давит, кроме мысли, что ей некуда идти. Что она утратила единственное место, откуда ее пока не гнали. Она с болью вспоминает, как ехала в Париж и в Ламорле, как ее мучили голод и страх и как она чувствовала себя голой без своих волос, голой и потерянной, и косынка, которая на самом деле была обрывком мужской рубашки, почти ничего не прикрывала. И как потом она ночевала на вокзале, забившись в темный угол, вздрагивая от малейшего шума, и дрожала, хотя было лето. В нижней части спины отзывается дорожная тряска, пробирая до мозга костей. Она вспоминает, как подскакивала на ухабах телега, в которой ее везли через Эске-Нотр-Дам, и надеется, что Германия снова возьмет этот город и будет его бомбить, что от него камня на камне не останется, только прах, и пусть мужчины и женщины, которые обрили ее, будто овцу по весне, глотают этот прах. Личико Рене искажается, ей так и хочется кого-нибудь ударить, и морщится она не от солнца и даже не от боли.

Германия для нее – единственная возможность. По мере того как она удаляется от «Хохланда», гнев ее тает, а тревога растет. Она просто нетерпеливая девчонка. У Артура может быть тысяча оправданий. Подумав, что он может быть ранен или убит, она хмурится. Он жив, жив, жив, и он рассердится на нее за то, что она вот так сбежала, и она с ума сошла, дура, ищет его везде, где его нет. Надо его ждать.

Теперь мешок, к которому она привалилась, трет ей спину сквозь одежду. Она зябнет, ее знобит, как будто она заболевает. Подташнивает от тяжелого запаха разопревших на жаре капусты и яблок. Наверное, от тряски фрукты растрескались, капустные листья помялись и поломались, пустили противный, уже забродивший сок.

Она соскакивает на ходу, крикнув Grüss Gott. Старик достает яблоко из мешка за спиной, бросает ей, Grüss Gott, mein Kind. Она кусает яблоко, морщится – кислятина. Ей вспоминается вкус твердой и мелкой зеленой падалицы с толстой кожурой, в детстве она подбирала такую и грызла, пока живот не заболит, ее мутит от застоявшегося в ноздрях запаха прелой капусты. Она смотрит на Мюнхенерштрассе, по которой ей надо идти в обратную сторону не меньше получаса, а может, и часа, пока дойдет до полей позади «Хохланда». Она вздыхает. Идет.

В глазах рябит, широкая песчаная дорога словно колеблется от яркого света. Ботинки запылились, светлое платье тоже уже выглядит несвежим. Проезжает военная машина. Рене сходит с дороги, боязливо оборачивается. Ускоряет шаг.

Поравнявшись с первыми домами деревни, она сворачивает с дороги, чтобы пройти через поле. На пути у нее три женщины, они сеют, одна молодая, две постарше. Они останавливаются, поворачиваются к Рене. Одна из тех, что постарше, высокая, мужиковатая, с соломенными волосами, что-то громко говорит, обращаясь к ней. Она понимает Hunger, голод, понимает Hure, шлюха, и понимает Heim, дом. Понимает, что не имеет права идти через это поле. Рене прибавляет шаг, хочет пройти мимо. Женщина, только что с ней заговорившая, выпускает из рук передник, зерна дождем сыплются на землю, она хватает Рене за руку, Рене резко ее отталкивает. Подходят две другие. Первая снова хватает Рене, кричит на нее, повторяя все те же слова, Рене отбивается. Женщина наотмашь бьет ее ладонью по лицу. Рене мельче, но проворнее, она дает сдачи. Тогда крестьянки пускают в ход ноги и кулаки, та, что помоложе, орет что-то непонятное, но обидное, Рене теряет равновесие, падает, сжимается в комок на земле.

Вдруг одна из них кричит Achtung, внимание, и все исчезают, уносятся, будто птицы-воровки. Рене, все еще лежа на земле, уже не слышит их шагов. Ее поднимает солдат, на дороге стоит военная машина, та самая, что недавно проехала мимо нее. Второй солдат, которого она видит только со спины, бежит к ближайшей ферме – наверное, хочет нагнать этих крестьянок.

Солдат ее поддерживает, и Рене не сопротивляется, опирается на него. Он что-то ей говорит, она не отвечает. Он молодой, с бугристым лицом, она чувствует сквозь одежду его мускулы, от него пахнет пеной для бритья, и она, обмякнув, приваливается к нему теснее. Он подхватывает ее, его рука касается ее спины, задевает грудь, он помогает ей выпрямиться, его дыхание слегка отдает табаком. Он дотрагивается до ее кровоточащей губы. Опять что-то говорит, она ничего не понимает, кроме того, что его грудная клетка вибрирует в такт словам, он дышит и у него бьется сердце. У нее все болит, и ей хочется так навсегда и остаться в его объятиях. Она утыкается лицом в его китель. Закрывает глаза, плачет.

Марек

Сегодня нет ничего, кроме травы и пустого неба над головой, такого синего, что глазам больно. Он пришел позже обычного, он опоздал? Нечего отбивать у ворон – однажды птица на него набросилась, но он не так защищал глаза, как надкушенный хлеб. А сегодня только трава и ни крошки. Пальцы не слушаются, он с трудом поднимает деревянную крышку и сразу чувствует удушливое тепло разложения. Сладкий запах тления и перегноя, еще не перепревшей земли. Сверху лежат очистки, снуют насекомые, тараканы и мокрицы. Он выгребает очистки, обтирает их пальцами, рассовывает по карманам две полные пригоршни. Снова погружает руки в деревянный ящик, захватывает еще горсть, отряхивает, заталкивает в рот всю пригоршню, с кулак величиной, жадно заглатывает на ходу. Он глотает растительные отбросы почти не жуя, глотает, как будто пьет их. Вообще-то ему и пить до смерти хочется. Он озирается широко открытыми немигающими глазами, так он лучше видит и издали заметит