Колыбельная для Рейха - Каролин Де Мюльдер

Открывает деревянный ящик, как будто пропавшее послание найдется там. Ворошит ногой сухие листья на земле вокруг ящика. Они разлетаются, золотистые, красные, коричневые, мертвые. Скоро они почернеют. Чернота, чернота, чернота, земля, грязь. Он приподнимает другие камни, в других местах, ничего. И уже поздно, и ему здесь нечего делать. Если Заутер снова его изобьет, он не выживет, если его раны снова будет жечь, он сам отправится в пекло. Спину надо сохранить в целости. И ничего не впускать в сердце.

Надо бежать, бежать, бежать.

Ох, это письмо.

Это письмо. От умершей к изгнаннице. На что оно ему.

Но как он за него ухватился. За возможность доставить его по адресу.

Он пытается вспомнить. Фамилия. Адрес. Женева. Улица… Господи, как называется эта улица. Девушку звали Яна.

Он старается вспомнить письмо, но видит только рассыпающуюся у него в руках шубу.

Он хочет вспомнить слова, точные слова, но фразы в его памяти распадаются. Мамуля. Женщина с длинными темными волосами начала так, по-детски, – мамуля. И тогда он вспоминает собственную мать, мама, ох, мама, видела бы ты меня, и на глазах выступают слезы, хотя он уже много лет не плакал, это давние слезы, которых он не выплакал в детстве. Что сложить в этот чемоданчик, такой маленький, нам разрешают взять с собой только один чемодан, чтобы ехать работать в Германию. Этот соболий талисман я надену на себя завтра поверх нескольких слоев одежды, никогда не расстанусь с шубой, которую ты мне подарила. Но она одна заняла бы весь чемодан. Я спать не могу, оттого что без конца складываю чемодан и приходится бросить все остальное. Мои красивые платья. Все мои красивые вещи. Мы уже столько потеряли, что мы еще потеряем? Юзеф говорит, нам нечего бояться, потому что мы ни в чем не виноваты.

Но нам надо было тебя слушать. Уехать с тобой. Быть с тобой. Быть вместе.

У нас был выбор.

У меня был выбор. У меня был выбор. О господи.

Ванда, говорит он вполголоса, но она так далеко, что он даже не думает о ней.

Хельга

Понедельник, 13 ноября 1944 года, осеннее утро, желтое с подпалинами, небо чуть затуманено, лужайка осыпана росой. Прежде всего пошли за Хельгой, но вокруг лежащей на земле фрау Хейртрёй хлопочут и сестра Марго, и сестра Бригитте. Она лежит на берегу, вены порезаны, смотрит на пруд, будто хочет в него броситься. Из правого запястья, обращенного к небу, с каждым ударом сердца выплескивается кровь, но она не истекла кровью, сердце не остановилось, и когда она пришла в себя, левое запястье уже запеклось.

– Она пришла сюда вчера вечером или, может, во второй половине дня, – говорит сестра Марго.

– Наверное. И я думаю, у нее переохлаждение, – отвечает Хельга. – Фрау Хейртрёй, вы здесь со вчерашнего вечера, да? Скажите, вы можете идти? Можете хотя бы встать?

Но Хельга спрашивает впустую, фрау Хейртрёй не отвечает, смотрит, как капает кровь, уставилась на разодранные манжеты своей блузки, словно удивляется, столько крови – и ничего, сколько же ее надо, чтобы умереть. Она хотела себя убить, а всего-навсего уснула в конце концов.

– Проснитесь, фрау Хейртрёй, прошу вас.

И тогда она встает, словно хочет убежать, но слишком поздно, она валится на землю, и только.

Сестра Марго и эсэсовец из будки, шатен с пухлыми, как у младенца, щеками, помогают Хельге перенести фрау Хейртрёй в дом. Трава вокруг нее стала красной, как будто на нее полиняли цветы. Блузка, юбка и руки в крови, которая все еще потихоньку сочится из ее очень белой, будто фарфоровой кожи. Прелестная ваза треснула и протекает.

Они еще не успели войти в дом, а к ним спешит доктор Эбнер, он кладет указательный и средний пальцы правой руки ей на шею, прижимает к яремной вене, затем пальцем приподнимает веко закатившегося глаза. С задумчивым видом велит поместить ее в маленькую комнату на первом этаже, он позже зайдет и осмотрит ее. «Вы слишком добры, доктор», – бормочет сестра Марго. Под ногтями левой руки, которой она поддерживает за талию фрау Хейртрёй, у нее грязь.

Они устраивают ее в той самой комнате с неисправным краном, где она провела свою последнюю ночь в «Хохланде». Хельгу сразу начинает мутить. Хотя простыни и сменили, пахнет свернувшимся молоком – наверное, оно просочилось в матрас. Или легкая молочная дымка осела на стены и пол и что-то осталось даже после уборки. Кислое масло, нагретое сено и снова – затхлость, Хельгу подташнивает, в этой комнате пахнет старостью и смертью. Она настежь, как в прошлый раз, распахивает окно, и ей кажется, что она заново проживает ту же сцену и ту же минуту. Чувствует ли и фрау Хейртрёй резкий запах прошлого? Она лежит на спине не шевелясь, только веки дрожат, и все.

Ее губы вздрагивают, приоткрываются, смыкаются, снова приоткрываются. Она говорит, что в прошлый раз в этой комнате была счастлива. Потому что здесь был Юрген. Она задыхается от внезапно нахлынувшей ностальгии. Однако Хельга так и видит ее, плачущую над ребенком, глаза как серо-красные щелки на красивом лице. Значит, вчерашнее горе назавтра может показаться счастьем, и в эту бездну можно падать бесконечно, все ниже и ниже. Наверное, горе может дать самое верное представление о бесконечности. Хельга отвечает ей, что она должна взять себя в руки:

– Это пройдет, горе всегда проходит, надо прежде всего думать о последствиях ваших действий.

Сидя на краю кровати своей пациентки, она дезинфицирует порезы, думает, что прорези глаз сменились двумя другими, на этих несчастных запястьях, которые она зашивает, кожа – ткань, ее тонкие волокна разрезаны, надо сшить. Потом молча бинтует. Кровь больше не течет. Из обеих ран теперь сочится лимфа с остатками гемоглобина, оставляя на повязке желтые пятна.

Комнату наполняет светлый утренний воздух, сегодня особенно ясный и теплый день.

– Чудесный день, – говорит ей Хельга как будто для того, чтобы она осознала свою ошибку.

Фрау Хейртрёй с трудом моргает.

– Такие чудесные дни хуже всего. Потому что Юрген-то больше никогда их не увидит.

Теперь льются и слова, у Юргена было всего несколько чудесных дней, семнадцать, ganz genau[22], и десять часов и еще несколько минут, он прожил их в ее объятиях, и он улыбался, улыбался во сне. А потом они его забрали, и он умер, больной, вдали от