Колыбельная для Рейха - Каролин Де Мюльдер

целиком. Доктор Эбнер упоминает о попытке самоубийства фрау Хейртрёй и описывает ее как пациентку с глубокой депрессией, вследствие которой Юрген родился неполноценным. И он направляет ее к доктору Шмидту для стерилизации. Хельга печатает, потом вкладывает листок в досье. На первой странице, рядом с общими сведениями, доктор написал карандашом: «Стерилизовать» – и подчеркнул.

Дневник сестры Хельги

Дом «Хохланд», 13 ноября 1944

Несомненно, это мое письмо, в котором я написала, что она не сможет забрать тело сына, побудило фрау Хейртрёй вернуться в «Хохланд». Она пыталась покончить с собой.

Я недовольна собой или той, кем я стала, но не могу определить, что именно плохого я сделала. И не могу понять, что со мной не так с тех пор, как умер Юрген. Я чувствую себя предательницей. Я предала доктора, потому что слишком много наговорила фрау Хейртрёй? Свою страну? Свои идеалы? Предала саму себя? Не знаю, откуда у меня берутся все эти вопросы. Несомненно, эта ужасная тошнота вызвана усталостью, только и всего.

Я решила больше не разговаривать с пансионерками, избегать контактов с ними, поскольку моя должность мне это позволяет, больше ни под каким предлогом с ними не сближаться, ничего не знать об их жизни. Моя задача – помогать доктору составлять досье. Ассистировать ему во время приема, если требуется. Лечить их при необходимости, не более того, и повиноваться. Я чувствую себя лучше с тех пор, как приняла это решение, намного лучше. Я вновь обретаю свою душу.

Рене

Она одна в темной комнате, занавески задернуты. Темнота успокаивает ее поврежденный глаз, всякий свет раздражает его даже сквозь веко. Отек не спадает, изнутри дерет так, будто глаз расцарапан, это от спирта. Боль уже не такая резкая, но раздражение не проходит. Глаз весь в песке, в земле, в засыхающей грязи, она придерживает его ладонью, словно боится, как бы он не выпал.

Она едва осмеливается пошевелиться. Рене здесь уже два дня, в этой пустующей комнате, самой маленькой и с потертой мебелью. Номера на двери нет. Медсестра, которая обожгла ей глаз, привела ее сюда и дала понять, что выходить из комнаты не следует. Два дня молоденькая, явно напуганная Schwester приносит ей еду, молча ставит поднос на стол и убегает. Дверь не заперта. Вот потому Рене не хочется отсюда выходить. Потому что если она выйдет, то умрет. Снаружи идет война. Снаружи она – враг.

К ней никто никогда не заглядывает. Даже фрау Инге. Один-единственный раз Рене осмелилась выйти в коридор. Мелькнула тень одной из сестер, и она тут же вернулась, будто ребенок, который без спроса вылез из кровати. Она снова легла и притворилась спящей, хотя проверять ее никто не приходил. Никто к ней не заходит, ее даже не лечат. Что они с ней сделают? А что подумал бы Артур, увидев ее такой, заподозренной неизвестно в каком преступлении из-за письма, которого она в глаза не видела?

Снаружи она – враг, но и внутри она тоже враг. Этим людям она безразлична. Они ее терпят из-за ребенка, которого она носит.

В соседней комнате до поздней ночи рыдала какая-то женщина. Рене слышала сквозь стену, как она плачет. Мороз по коже. Она в нерешительности села на край кровати. Зачем туда идти? Что сказать? О чем говорить с этой немкой? Она тоже совсем одна. Рене так и не встала, она смотрела в темноту правым глазом, прикрыв ладонью левый, глаз из соли и сухого песка, и боролась с желанием сильнее вдавить в орбиту ладонь, кулак, в черную, заполненную болью яму. Рыдания за стеной иногда смолкали, но вскоре начинались опять. Море рыданий и слез, то нахлынет, то отступит, с чуть ли не звериным воем. Потом все стихло. Еще не рассвело, но птицы уже проснулись. Рене, не раздвигая занавесок, приоткрыла окно, всего на два пальца, чтобы лучше слышать их щебет, чтобы почувствовать, как занимается день. Она могла бы распахнуть окно. Сбежать. Она легла на спину, закрыла оба глаза, отняла ладонь от века. Уснула. Сон остался ее единственной радостью, она хотела бы спать и спать, беспробудно. Она проснулась позже, уже утром, ее разбудили голоса в соседней комнате. Дверь рядом закрылась. И больше ничего. Ни скрипа, ни вздоха. Наверное, та печальная немка ушла.

Хельга

Доктор Эбнер сидит за своим рабочим столом, вид у него озабоченный, но он, как всегда, улыбается.

– Сестра Хельга, – говорит он, знаком предлагая ей сесть, будто пациентке.

Слегка растерявшись, она садится. Время тоже непривычное, уже поздно, пансионерки вышивают в общей комнате и скоро пойдут наверх.

– Liebe Schwester Helga, вам известно лучше всех, насколько беспокойными были последние дни. Две пансионерки не оправдали наших надежд. Но речь не об этом, я пригласил вас в такой неурочный час, потому что в нашем доме возникла серьезная проблема. Сегодня нам пришлось уволить старшую медсестру.

Хельга, распахнув глаза, прикрывает ладонью рот.

– Да, вы ведь тоже знаете, что ее работа часто оставляла желать лучшего. И некоторые из наших матерей мне на нее жаловались. И, как вы помните, она проговорилась, назвав имя Kindesvater, отца ребенка одной из них, хотя она, как и вы, как и я сам, обязана соблюдать строжайшую секретность. Дошло до того, что несколько пансионерок написали нашему рейхсфюреру. Он и попросил меня провести расследование. Сегодня утром вещи сестры Марго осмотрели, и мы нашли в ее чемодане фарфоровую посуду фабрики Allach, которая исчезла из наших шкафов несколько месяцев назад.

Хельга чуть покачивает головой.

– Допросив ее, мы велели ей немедленно покинуть «Хохланд». Я хочу, чтобы вы, сестра Хельга, ее заменили.

– Aber, но, герр доктор…

– Вы прекрасно справитесь. Вы мне необходимы.

Она молчит. А потом:

– Я к вашим услугам, герр доктор.

– Знайте, что наш рейхсфюрер вас запомнил и очень лестно о вас отзывался.

Он улыбается. Она краснеет, опускает глаза:

– Danke, Herr Doktor. – Потом, опять помедлив, решается: – Herr Doktor…

– Ja?

– Как вы думаете, можем мы дать еще один шанс маленькой Französin? Она так молода, совсем девочка.

– Даже если не касаться этой странной истории с письмом, в любом случае, покинув «Хохланд», она подвергла опасности своего ребенка, а это худшее, что может сделать мать.

– Да, но ни одна из наших пансионерок не знает, до какой степени голод ожесточил крестьян против них. Она всего лишь хотела прогуляться.

Доктор кивает, поднимает брови.

– Слышали бы они, что говорят