Колыбельная для Рейха - Каролин Де Мюльдер

Справа по коридору – общие спальни матерей. В каждой по две двухъярусные кровати. Здесь не так уютно и роскошно, как в главном доме, но не менее удобно. В пристройке кладовая, где высятся стопки глаженого постельного белья, больших мягких полотенец, в которые зарываешься лицом, – чудесные вещи, такие раньше были в дорогих отелях, во всяком случае, так представляется Хельге, которая ни разу в отелях не ночевала. Так много, что хватит на всех, даже если все матери, убегающие от войны, будут искать приют в доме «Хохланд».

Марек

Главное – приладиться, двигаться плавно, беречь силы. Он продолжает шкурить доски, верный темп помогает ему держаться, правая рука скользит будто сама по себе, увлекая за собой все тело. Во всякой работе надо первым делом найти способ полностью влиться в самое свободное, самое естественное движение, тогда и устаешь меньше. Он научился этому в Дахау. Большие деревянные дома, которые он строил своими руками, очень напоминают бараки концлагеря. Такая же деревянная конструкция, та же высота, они такие же симметричные, и пропорции похожие. Стоит ему об этом подумать, и его размеренные движения сбиваются, он теряет темп. Schneller! – кричит один из подручных унтершарфюрера Заутера.

Зачем все эти бараки, теперь уже восемь? Поначалу он боялся, что их заставят строить новый концлагерь. Но так близко к большому красивому дому, полному женщин? И не евреек, нет, с ними хорошо обращаются, они хорошо одеты, их хорошо кормят. Беременные женщины, совсем маленькие дети. Никакой колючей проволоки. Подразделение СС из нескольких человек и заключенные в гражданской одежде. Спокойная сельская местность. И к тому же деревня совсем рядом. Некоторые здания еще с лета заняты немецкими служащими, которые приходят утром и уходят вечером. Другие заполнены бельем, продуктами, всякой всячиной. В последнем, в том, где он сейчас работает, поставят хорошие деревянные кровати, здесь уже сложены несколько десятков пухлых матрасов, ничего общего с набитыми раскрошившейся соломой тюфяками в Дахау, от которых несло падалью.

Он вздыхает, движения снова делаются широкими и размеренными. Нет, ни в одном из домов нет ничего похожего на те ужасные трехэтажные нары. И никогда бы их не заставили так тщательно шлифовать полы в бараках концлагеря, и ничего не покрывали бы лаком. И не было бы цветов на окнах в большом доме.

Пьер шкурит пол в другом конце комнаты. Они слышат, как вдалеке переговариваются эсэсовцы. Марек шепчет по-французски:

– Я уйду отсюда. Мне надо найти Ванду и моего сына. С тех пор как тогда слег, все время об этом думаю. Я попытаюсь. Пойдешь со мной?

Пьер на мгновение замирает, потом, не поднимая глаз, продолжает работать.

– Немцев везде теснят, – тихо произносит он. – Они проиграют. Скоро. Лучше бы тебе подождать. Думай в первую очередь о себе, о собственной шкуре.

– Я уже год только это и делаю. Думаю о своей шкуре. И о еде. Я больше не хочу так жить. Я хочу спасти своих или умереть.

Рене

Теперь она совсем не выходит в парк, а из своей комнаты – как можно реже. Почти все время лежит и ждет, чтобы это прошло, но оно не проходит. Она очень мало ест и ничего не может удержать. Ей трудно дышать. Ребенок поглощает ее воздух, ее кости, ее кровь.

Еда для нее превратилась в нечто волокнистое, зернистое, распавшееся, Рене тошнит не столько из-за ее вкуса, сколько из-за консистенции. Фрукты кажутся ей жилистыми, как плохое мясо, а в мясе она различает каждое волоконце. Пища теперь не идет изо рта дальше, отказывается спускаться, а то, что удается проглотить, поднимается обратно, как всплывает масло на поверхность грязной воды. Едва проглоченное тут же начинает разлагаться. Она уже не может от этого избавиться, сколько бы ни полоскала рот, и склизкие, противно жирные частички, ставшие клейкими, как мушиная липучка, остаются на языке и в глотке.

Теперь ее рвет пять-шесть раз в день. И каждый раз эта боль во всем теле, напрягающемся сверху донизу. Лицо с полопавшимися сосудами стало красным, как обожженное, а налитые кровью глаза уже не странные, а чудовищные. Ее рвет даже водой, которую она пьет, всей этой водой, смешанной с соками, и выделениями, и кусочками не усваивающейся, несъедобной пищи, которую отказывается принимать желудок.

Частички застревают в зубах, между щекой и челюстью. Тогда надо полоскать и полоскать, ни в коем случае не глотая, и вода во рту кажется ей восхитительно сладкой после всей этой едкой кислоты, омерзительной горечи. Она выплевывает воду. Вкусовые сосочки у нее распространились до самого желудка, и пережевывает она теперь нечто невозможное. Ее слюна стала едкой и густой, как сопли, как бесцветный гной, она без конца сплевывает эту слюну, которую ее слизистые оболочки выделяют, будто сочащаяся рана, слюна течет и течет, она сплевывает, и ее снова выворачивает.

Каждый день ее рвет чуть быстрее после того, как она что-то проглотит. Быстрее – не так мучительно, уже переваренную пищу отдавать больнее. Натощак она блюет желчью.

Вся она – судорожный, изболевшийся желудок.

Два раза ее навещала сестра Хельга, посоветовала отдыхать и закрыть занавески.

Ночью Рене снится, что она голодна, так голодна, и во сне она ест, безостановочно ест. Когда она спит, только это ей и снится.

Хельга

Дневник сестры Хельги

Дом «Хохланд», среда 31 января 1945

Вчера вечером мы все слушали по радио в общей комнате речь фюрера, доктор тоже был там. Мне запомнился образ тяжело больной Европы. Страны, пораженные этой болезнью, проходят через кризис, от которого самые стойкие из них оправятся, тогда как другие умрут. Только тем, кто находится на пути к исцелению, а значит – выживет, надо будет преодолеть сильный приступ этой болезни, которая все же на время их ослабит. И правильно, что мы ни перед чем не отступали, чтобы спасти наш народ. Наш народ, чья стойкость лишь возрастает вот уже двенадцать лет, и именно она гарантирует нам окончательную победу. Когда речь закончилась, доктор выключил радио и сказал нам, что мы тоже сражались с этой болезнью, сражались собственным оружием, вливая новую кровь в тело нашей вечной Германии.

Я буду перечитывать это в минуты сомнений! Да, мы трудимся здесь, занимаясь исцелением и спасением.

Выпавший прошлой ночью снег еще не растаял.

Впервые за долгое