Колыбельная для Рейха - Каролин Де Мюльдер

нее полон воды, слюны, горечи, вода все прибывает, Рене нетвердыми шагами выходит в коридор, ударившись костлявым плечом о стену, зажимает рот рукой, чтобы ничего не вытекло из слизистой полости, зажимает дыру, чтобы удержать на месте органы, не дать внутренностям вывалиться через эту дыру, через которую из нее вытекает, выливается жизнь.

Хельга

Дневник сестры Хельги

Дом «Хохланд», 15 марта 1945

Закрыт дом «Винервальд» в Австрии. Сегодня утром к нам оттуда с обозом армейских грузовиков прибыли сорок девять матерей, восемьдесят три ребенка и пять медсестер.

Теперь нас, сестер, сорок пять. Осенью было двадцать две.

Дом «Хохланд», 3 апреля 1945

Сегодня в шесть утра во двор въехал армейский грузовик, в кузове были плетеные корзины – дети из дома «Франкен», мы их ждали. Перевозить их поездом стало слишком опасно, и они ехали двести шестнадцать километров проселочными дорогами. Слишком много вражеских самолетов, слишком много бомбежек. Ехать по дороге ночами было вернее. Нам говорили, что их будет двадцать два, а их тридцать семь (!), самому старшему тринадцать месяцев.

Хельга слышит, как у нее за спиной открывается дверь. Инстинктивно тянется захлопнуть тетрадь, потом спохватывается. К ней идет сестра Адельгейд. Ей мешает матрас на полу, его приходится огибать. Эта сестра уверена, что ее начальница знает больше, чем рассказывает. Хельга принимается крутить в пальцах карандаш. Рука лихорадочно дрожит, как в дни, когда она забывает поесть, потому что все время на бегу. Она слышит издалека голос Адельгейд, та заглядывает ей через плечо.

– Я больше не могу работать в таких условиях. Не могу, не могу, не могу. Сегодня мне пришлось разнимать двух пансионерок, которые подрались из-за того, что одна из них, которой дали матрас, заснула на кровати другой. Что говорит доктор?

Чтобы показать, что ей скрывать нечего, Хельга не убирает дневник, хотя и знает, что соседка по комнате сейчас читает из-за ее плеча. Лучше уж так, чем снова застать ее, когда та будет рыться в ящиках.

– Доктор ничего мне не говорит. Я бы очень хотела, чтобы он говорил мне чуть побольше.

– Что же делает фюрер? Когда он наконец применит свое секретное оружие? Доктор Эбнер должен это знать.

– Я тебе уже сказала, что доктор ни разу со мной об этом не разговаривал.

Руки лежат на столе и уже не дрожат.

Адельгейд не отстает:

– Вроде бы он прячет одну партию прямо здесь, в Баварии, ходят такие слухи. Надеюсь, не слишком близко к нам. Каждый день, просыпаясь, я говорю себе, что, может, это будет сегодня.

– Да-да, может быть. – И встает: – Схожу к фрау Беате. У нее это будет сегодня вечером.

Минут через пятнадцать Хельга возвращается. Адельгейд спрашивает, как там фрау Беате.

– Раскрытие всего на четыре сантиметра. До завтрашнего утра не родит. С ней сестра Урсула. А мне лучше несколько часов поспать.

И она ложится на спину. Чувствует под подушкой тетрадь. Сердце у нее колотится, как колотится всегда, когда она хочет отдохнуть. Она не уснет, сегодня – нет, пока что нет. Она носится, хлопочет, целыми днями и ночами суетится, чтобы ни о чем не думать. Но стоит ей прилечь, как мысли и слова начинают тесниться, они возвращаются, и ей с ними не справиться.

После того случая она старается как можно меньше времени проводить в корпусе, где живут польские дети. Эта старая дура из Дюссельдорфа явно права, они не сироты. Неприятные слова старухи снова и снова прокручиваются у нее в голове, а лицо расплывается по мере того, как Хельга погружается в полусон.

Потом она мгновенно из него выныривает, и ей кажется, что она больше никогда не уснет. Она думает про доктора, тот часто говорит, что расово чистые матери неохотно расстаются с детьми. И не надо их принуждать, надо искать решения, чтобы они могли забирать детей с собой, уезжая из «Хохланда», или позже, через несколько месяцев, через год… Но спрос на усыновление огромный, значит, надо находить подходящих детей где-то еще. Или брать где-то еще. Красть. Почему она так долго этого не понимала.

Рене

Первый слабый крик ребенка. Но боль пока не утихла, она так сильна, что Рене все еще тонет в ней, отрезанная от остального мира, и вся дрожит. Dein Kind, – далекий и чуть взволнованный голос сестры Хельги. Ein Bub. Твой ребенок, мальчик. 15:31, 9 апреля. Запах крови и околоплодных вод перекрывает запахи пота и спирта. Запахи прежнего мира, того, где все колышется и все теплое, все цельное, уже смешиваются с запахами страдания и раны.

Сестра Хельга пеленает новорожденного, кладет его на стол, что-то ласково приговаривая, Рене понимает слово Arbeit, работа. Видит, как Хельга хлопочет рядом, но ей до этого дела нет. Теперь, когда боль ушла, ей кажется, что она больше не чувствует ничего, все поверхностно, едва задевает. Повернув голову, она во все глаза смотрит на неподвижно лежащий маленький белый сверток, еле различает крохотное пунцовое личико.

– Also, ganz fertig![25] – отвернувшись от нее, весело говорит Хельга. Берет ребенка и направляется с ним к двери.

– Можно мне? – спрашивает Рене по-французски и тянется, тянет руку, чтобы не дать ей уйти, приподнимается на постели, хочет встать.

Хельга возвращается, сияя улыбкой, nein nein nein, знаком велит ей сначала снова лечь и только потом показывает ей новорожденного. Рене подставляет ладони, Хельга кладет ей ребенка на согнутые руки, vorsichtig, осторожно.

Рене прижимает к себе малыша, разворачивает чистую, белоснежную пеленку, теперь видны кровавые пятна и ребенок, влажный, красный и сморщенный, с прилипшим к голове светлым пушком. Он шевелит ручками, пальчиками. Смотрит на мать широко раскрытыми серыми глазами, и та улыбается. So perfekt, – говорит сестра Хельга, такой совершенный, как будто у совершенства могут быть различные степени, оно может быть больше или меньше. У Рене из левого глаза выкатывается слезинка, одна-единственная, и растворяется среди пота. На одной руке она держит ребенка, другой его ласкает, кожа у нее белая, как будто напудренная на фоне красной, бархатистой кожи ребенка. Сестра Хельга останавливает, убирает ее руку, будто смущенная этой лаской. Старательно прикрывает маленькое тельце белой пеленкой, аккуратно подворачивает ее снизу. Рене различает слова schlafen, спать, и Morgen, завтра. Вдруг начинает подсчитывать. Morgen um Fünf. Завтра в пять утра. И еще различает слово Stillen. Рене видит, что за окном еще совсем светло, свет отражается повсюду в белизне