Колыбельная для Рейха - Каролин Де Мюльдер

время она снова пишет. Пальцы слегка дрожат, и ей приходится крепче их сжимать, чтобы не выронить ручку. Она листает свой дневник. С ноября почти ничего, большей частью цифры. Даты, за которыми следует число детей и женщин, прибывших в тот или другой день. Восклицательные знаки. Иногда подсчет общего числа поступивших детей. В последнее время – сколько часов ей удалось проспать. 3 января, 2 часа. 11 января, 3 с половиной часа. 29 января, не спала, руки перестают работать, а голова продолжает! Доктор говорит, молоко с медом. Вы сильная, сестра Хельга, когда вы устанете по-настоящему, вы снова будете спать.

Хельга, завороженная, смотрит во все глаза. Свет словно припорошен белой пылью. Ветер поднимает снежные облака, срывает их с крыши дома и с деревьев. Вихри снежных хлопьев, блеснув на солнце, рассыпаются.

Она слушает, как скрипит, почти хрустит снег под ногами, вбирает его свежее сияние, вдыхает чистоту всей этой белизны кругом. Смотрит на двух служанок с голыми ногами, в блузках с короткими рукавами, в передниках. Они идут с ведрами, смеются. Им не холодно или совсем чуть-чуть, скоро они вернутся в тепло кухни и прачечной. Снова смех, несколько невнятных слов. Они возвращаются.

Немного снега насыпалось в ботинки, чулки промокли.

Она идет к новому корпусу мимо статуи Матери, кормящей грудью ребенка, снег белеет во всех складках, на согнутых руках, в сгибах локтей, на плечах и коленях. Малыш, которого она прижимает к груди, укрыт пушистым покрывалом. Эту статую она видела и в «Фрисланде», такая есть во всех центрах Лебенсборна. Она думает о Мадонне с младенцем. Поднимает руку, чтобы перекреститься. Опускает.

Каждый день после завтрака она приходит в этот корпус, теперь заполненный младенцами и детьми постарше, старается устроить здесь все так же, как в главном доме. Пятьдесят четыре грудничка и двадцать девять малышей. Комнаты, изначально предназначавшиеся матерям, заняли вновь прибывшие медсестры, которые, как и дети, стекаются в «Хохланд» по мере того, как закрываются другие центры. Сейчас их тринадцать, многие уехали домой.

Сильно пахнет масляной краской, но запах дерева еще чувствуется. Время кормления. В глубине комнаты стоят кроватки с решетками, две медсестры заканчивают кормить из бутылочек самых маленьких. Перед кроватками пеленальный стол размером два метра на четыре, на нем два ряда по десять дружно ревущих младенцев, крохотных, багровых от возмущения, беспорядочно дергающих ручонками, им страшно в незнакомом месте, среди чужих, вдали от матерей. Сестра Гудрун обтирает их, одного за другим, банной рукавичкой, сестра Инге припудривает тальком, сестра Анна пеленает. Хельга берет одного уже завернутого кроху, наревевшегося до дрожи, и через несколько минут кладет его, все еще орущего, в его кроватку.

– Этот только вчера приехал, – говорит ей сестра Инге, не переставая орудовать ваткой с тальком, поднимать и опускать маленькие ручки и ножки. Она хочет сказать, что младенец, измученный дорогой, новой обстановкой, чужими лицами и запахами, не скоро перестанет плакать.

Хельга вздыхает:

– Их так много, нам не хватает рук.

Дети старше шести месяцев сидят в ряд на высоких стульчиках, их кормят с ложки, одного за другим, три медсестры. Одна из них, «коричневая сестра» лет пятидесяти из Дюссельдорфа, раздраженно зажимает нос малышу двумя пальцами, чтобы заставить его проглотить пюре.

– Na komm doch, kleiner. Ess mal! Ну, ешь, малявка.

Хельга подходит к ней, осторожно забирает у нее ложку, и ребенок послушно ест, хотя половину все равно выплевывает.

– В наших центрах запрещено грубое обращение с детьми. В прошлом году уволили сестру, которая ударила ребенка по лицу.

«Коричневая сестра» обиженно смотрит на нее. Сестрам постарше, как правило, трудно примириться с тем, что у них такая молодая начальница.

– После него надо накормить еще несколько десятков, нам надо поторапливаться. И это даже не немецкие дети.

Хельга повышает голос. Темные круги под глазами ее старят.

– «Не немецкие дети». И кто же они?

– Это польские дети категорий I и II. Тебе что, доктор Эбнер совсем ничего не говорит?

Хельга растеряна:

– Польские сироты? Если их можно германизировать, они скоро будут немцами.

– Сироты? – усмехается «коричневая». – Вот этот – один из тех, кого я сама отбирала на главной площади Лемберга. Я имею право кормить его как хочу.

И, не вытерев рот ребенку из Лемберга, переходит к следующему.

Хельга берет полотенце, обтирает ребенку лицо. Накладывает в чашку пюре и возвращается его кормить. Он лепечет, машет ручками, вертит головой. Она гладит его по макушке.

Возвращаясь в главный корпус, она останавливается перед статуей кормящей Матери. Опускает голову и крестится.

Марек

К утру припрятанный накануне хлеб заледенел. Одно из окон в общем бараке разбито, они мерзнут уже несколько ночей. Утром Марек, не утерпев, лизнул окаменевшую корку. Ни вкуса, ни запаха, только холод и тяжесть. Попробовал грызть и почувствовал, как трескается зубная эмаль. Он положил хлеб в карман штанов. И теперь бедром чувствует его как ледяной булыжник.

Он покрывает лаком колыбельку из светлого дерева. Воздух, который он выдыхает, сгущается, клубится в свете направленного на колыбель фонаря. За горизонтом встает солнце. Такая маленькая колыбелька, и дети, лежавшие в корзинах, были совсем махонькие. А ребенок Ванды такой же крошечный? Он думает о ребенке, но видит только тающий силуэт Ванды. И колыбель. Кисть выпадает из рук. Заснеженный пейзаж за окном светлеет. Марек распрямляется и, глядя в окно, растирает руки, болят ужасно, он разжимает их, сжимает, разжимает, сжимает. Прячет под рубашку, засовывает под мышки. Смотрит, как проясняется мир. К нему возвращается уверенность. Ванда слишком красива для того, чтобы небо ее покинуло. Он просит Бога позволить ему взять на себя боль любимой вдобавок к его собственной, просит спасти ее. Тотчас вытаскивает руки из-под одежды. Теперь нельзя их греть о собственную кожу, нельзя, чтобы у него перестало болеть, это было бы плохо для его близких. Господи, пальцы сейчас отвалятся. Он кулаком выключает фонарь. Снова берется за кисть непослушными пальцами. Всё – сплошная боль. Всё – белизна и свет.

Лежащий в кармане хлеб холодит влажную теперь кожу бедра, и эта легкая боль приятна, это боль обета. Способность запасать хлеб доказывает ему, что с тех пор, как решил бежать, он снова стал человеком. Пока он работает, хлеб постепенно оттаивает, и Марек задумывается, сколько времени он может так размораживаться от тепла человеческого тела. И сколько времени мороз позволит сохранять этот хлеб.

Этот кусок черного хлеба отправится к другим кускам, в холщовый мешок, спрятанный в сарае,