Колыбельная для Рейха - Каролин Де Мюльдер

комнаты, ослепительный свет, и понимает, что придется ждать всю вторую половину дня, и вечер, и целую ночь, и только завтра утром она снова увидит сына. Сестра Хельга бережно забирает ребенка и, улыбаясь, его уносит.

– Zum Bad, du. А ты – купаться.

И тут же в дверях появляется другая медсестра, Рене ее не знает. С тележкой, на которой безупречно сложенные накрахмаленные простыни и большой таз с чистой водой.

5 Uhr. Медсестра ведет Рене в Säuglingensaal, комнату грудничков. Там везде матери, каждая берет своего ребенка. Рене поспала, но мало, и успела поплакать. Посреди ночи она проснулась, одинокая и встревоженная, в палате родильного отделения. Фантомные боли и движения, как будто ребенок все еще ворочался внутри нее, но он был далеко. Она вспомнила, как ее тошнило. Выпила воды, напилась воды и всю ее удержала. Несчастный раздутый бурдюк с водой, того гляди лопнет.

За окнами темно, пока ни намека на рассвет. Ребенок спит при свете ночника, туго завернутый в пеленку. Ротик у него приоткрыт, сомкнутые веки окрашены желтым – это от глазных капель. Личико расцарапано. Медсестра, помогая себе жестами, объясняет, что ночью он сумел вывернуться из пеленки, а новорожденные, когда они голодны или сильно плачут, царапают себе лицо. И, не дав Рене опомниться, забирает ребенка и ведет ее в соседнюю комнату, где вдоль двух стен стоят стулья, а у третьей пеленальный стол. Там уже рядком сидят матери с младенцами у груди, одни пытаются их разбудить, другие сами полусонные.

Медсестра кладет ей на руки ребенка только после того, как она усаживается.

Малыш кажется Рене мучительно хрупким. Ей больно смотреть на него, такого крохотного и слабого. Она прижимает его к себе, потом разворачивает пеленку, на нем распашонка, которую она сама ему связала. Он тут же растопыривает ручки и пальчики.

Сморщенные ладошки, разинутый ротик – он явно голоден. Ручки с растопыренными пальчиками трепещут будто крылья, глаза, еще слипшиеся, иногда открываются, и кажется, что он видит тени, потом закрываются снова.

Она вздрагивает, когда рядом со скрежетом двигают стул.

Но тут возвращается медсестра.

– Nein nein, – говорит она, потом задает Рене вопрос, которого та не понимает, и, не дожидаясь ответа, которого не будет, прикладывает ребенка к едва округлившейся груди.

Несколько мгновений сестра наблюдает, хорошо ли новорожденный берет грудь.

– Zwanzig Minuten, – говорит она, показывая на часы над дверью. – Mehr nicht.

И из дальнейшего Рене понимает, что через двадцать минут ребенок перестает сосать, только притворяется, двадцать минут – это максимум, лучше уложиться в пятнадцать. Рене смотрит на крошечную сморщенную лапку, лежащую у нее на груди.

Ребенок сосет, она видит это по движениям его подбородка и горла. Она поглаживает пушистую головку и улыбается. Она плачет.

Хельга

Грохот вдалеке. Бомбежки. Ее рука на мгновение сжимается. Расслабляется. Как только она расслабляется, возвращается дрожь. У стены в коридоре ряды ящиков и коробок с архивами.

Сегодня утром доктор Эбнер попросил ее помочь сестре Гунде сложить в коридоре все бумаги, которые хранились в его прежнем кабинете, административные, медицинские или касающиеся гражданского состояния, секретные и нет. В «Хохланде» так много документов, в мельчайших подробностях фиксирующих повседневную жизнь: снабжение продуктами, наем персонала, даже подсчет в граммах, сколько кофе потребляют в каждом из домов Лебенсборна, а кроме того, масса прибывающей отовсюду почты: поздравления, письма с благодарностями, приказы; здесь же документы о приеме на службу, отъездах – все для безупречно отлаженной работы изо дня в день, и вдруг ничего от этого не осталось, безупречность испарилась, все рушится в беспорядок и панику.

– Куда мы переносим архивы? – спрашивает она.

Доктор не отвечает. Пока сестра Гунда управляется с грудой папок, Хельга разбирает полки, раскладывает документы по коробкам. Она старается сохранить порядок, все аккуратно надписывает, чтобы, когда придет время, как можно лучше и как можно быстрее все расставить по местам.

– Это ни к чему, – говорит доктор, глядя на ее работу.

– Когда за ними приедут?

Ответа нет. Она вспоминает июль прошлого года, когда пришлось перевезти все архивы из Мюнхена в Штайнхёринг. Мюнхен! После бомбежек от города почти ничего не осталось. В тот раз все было тщательно организовано и все спасенные архивы отнесли в первый из новых корпусов. Так эти документы отправятся туда же? Или то, что хранится здесь, теперь уедет куда-то еще? У нее сердце сжимается, когда она смотрит на кое-как составленные коробки без наклеек, без всяких описаний, нечего и надеяться хоть что-то в них найти. И снова бомбят Мюнхен, днем и ночью, но что там еще разрушать?

Хельга молча складывает бумаги. Доктор опустошает свой кабинет. К обеду они собрали в коридоре с полсотни коробок. И тогда доктор подходит к ней:

– Я сохранил письмо, где наш рейхсфюрер упоминает вас. Перечитывайте его в минуты сомнений. А теперь отдохните немного, сестра Хельга, это необходимо.

Он озабоченно качает головой, в его близоруком взгляде за стеклами очков она различает уязвимость, почти слабость, но тень быстро исчезает, он по-прежнему держится прямо, по-прежнему переутомлен и почти весел. Верующий, нисколько не утративший веры.

– Никогда не забывайте, сестра Хельга, Wir haben eine weisse Weste. На нас белые одежды[26].

– Jawohl, герр доктор.

Он протягивает ей конверт и направляется в родильное отделение – пора делать обход. Она сует письмо в карман передника.

Хмурится, поджимает губы. Горестно смотрит на составленные у стены ящики. В одном из них замечает толстые папки песочного цвета, те, что доктор хранил в сейфе, единственные бумаги, к которым у нее никогда не было доступа. Они без разбора, как попало свалены в ящик, и она догадывается, что никуда их не отправят. Помедлив, она подходит ближе. Зачем-то возвращается в пустой кабинет, где ничего не осталось, кроме нескольких катышков пыли, они прятались за всеми этими бумагами, и метелка до них не добралась. Выходит. Смотрит налево, направо, нигде никого. Берет три папки и спешит к величественной лестнице, прижимая их к себе, стараясь, чтобы никто не заметил. Издали снова доносится взрыв. Она крепче прижимает папки.

В комнате сестра Адельгейд, она валяется на кровати, тонкое лицо раскраснелось, но кажется встревоженным. Растрепанные волосы, мятая форма, вчерашний передник. Рядом с ней хохочущая до упаду сестра Карла держит за горлышко бутылку шнапса. Пахнет крепким алкоголем и перегаром. И даже – Хельга готова в этом поклясться – табачным дымом. Все еще прижимая к себе папки, она открывает окно.

– Адельгейд,