Колыбельная для Рейха - Каролин Де Мюльдер

Несколько пансионерок стоят снаружи, молча смотрят, не приближаясь, их лица ярко освещены. Зачем эти костры? Они красивые, но пугающие и даже зловещие, что там жгут? Это не к добру, но Рене все равно, душа у нее онемела.

Неподалеку сушатся пеленки, обычно безупречно белые, но сейчас они выглядят застиранными, они серые в странном свете, идущем с обложенного тучами неба. Рене вздрагивает от голоса незнакомой медсестры: Schliess doch[27]. Она не понимает. Та повторяет, потом подходит, оттесняет ее и резко захлопывает окно, продолжая что-то говорить. Рене разбирает слова Rauch, дым, и Asche, пепел, и Schau mal, посмотри же. Она чувствует, что ее гонят, как будто она вмешивается во что-то, что ее не касается. Потом, обернувшись, видит тонкий слой пепла, покрывший приготовленные на завтра белые полотенца.

На письме, которое Рене пишет при свете ночника, темные следы. А ведь она вымыла руки и протерла лицо банной рукавичкой, даже посеревшие от пепла волосы ополоснула. Но кончики пальцев у нее снова вымазаны сажей, она отряхивает руки, чернота продолжает расползаться по пальцам и ладоням до самых запястий, наверняка и по лицу тоже. Когда она думает про костры, ей почему-то снова делается не по себе. Она пишет Артуру Фейербаху, хочет сообщить, что три недели назад родился его сын. После своего побега и ужасного возвращения в «Хохланд» она перестала ему писать. И нисколько не удивлялась, что от него по-прежнему нет писем. В конце концов она сминает почерневшую бумагу и бросает в корзину. Промахивается, но не встает, чтобы подобрать.

Другие женщины относятся к ней все так же враждебно, даже хуже прежнего. Все чаще попрекают тем, что она иностранка, да еще к тому же француженка. Du Dirne, du Französin. Французская шлюха. Не понимая в точности слов, Рене догадывается, что ей предлагают убираться откуда пришла. Потому что здесь теперь и правда на всех не хватает и некоторые женщины дерутся не хуже мужчин. Из-за молока, из-за хлеба. Из-за колыбельки. И никто уже не вмешивается, ни доктор, ни медсестра. И никто уже не отвечает на вопросы.

Ее онемевшая душа приспособилась к одиночеству, спокойствию, строгому расписанию. Беспорядок из-за скученности женщин и младенцев в растущей тесноте ей мешает. Нарушает ее печаль, ставшую после рождения сына почти уютной. Отсутствие порядка в доме, где с тех пор, как она сюда приехала, все, казалось, было правильно, разумно и безмятежно, а несдержанность всегда порицалась, ничего хорошего не предвещает. Эти костры означают, что война подошла совсем близко. Что ей придется уйти. Снаружи нет ничего, кроме смерти. Теперь она держится за Арне, как испуганная девочка – а кто же она еще? – за любимую куклу. Он спит в ее кровати, ближе к стенке, прикрытый простыней.

В кроватке с решеткой спит совсем маленькая девочка, ей несколько месяцев. Рене теперь делит комнату с ее матерью-немкой и беременной голландкой, Фридой и Фрауке, и ни одна из них не понимает языка другой. Кроватка служит младенцам поочередно, иногда они лежат там вдвоем, но чаще всего Арне спит с матерью, как следует спеленутый и обложенный подушками. Женщины почти не разговаривают между собой, каждая погружена в собственную беду. Их молчание – молчание перемирия без дружбы, потому что здесь вот уже несколько недель всего недостает и они голодны. Но они знают, что худшее еще впереди. Рене чувствует, что Фрида и Фрауке, приехавшие недавно и оказавшиеся среди неописуемого хаоса, умирают от страха. Она радуется, что кормит Арне грудью, – она-то недоедает, но он будет сыт.

– Doe dat licht toch uit[28].

Это Фрауке, лежащая на матрасе между двумя кроватями, из-под одеяла видны только ее длинные, разбросанные волосы. Рене понимает licht и догадывается, что надо погасить лампу у изголовья. И лечь, господи, она так устала, но чувствует, что сон не придет. Глаза щиплет от дыма, которым она только что надышалась. И везде этот запах гари, ее постель пропиталась им, он висит в воздухе, а может, это у нее рот и ноздри забиты пеплом. Рене гасит свет, потом осторожно, чтобы не разбудить, поворачивается к своему малышу. Даже от Арне пахнет костром.

Она лежит в темноте без сна. Как ни повернется, кости почти болезненно выпирают под кожей, неудобные, твердые. Ей кажется, что наступает утро, потому что в щель между занавесками проникает немного света. Она смотрит на спящего Арне. Видит, как на его лице сменяются все выражения всех эмоций. Уже угадывает, как он позже будет улыбаться.

Он дышит совсем как загнанный крольчонок. Крохотные ручки сжимаются, разжимаются, он сосет два пальца, движения у него мелкие, трепещущие, маленькая грудка приподнимается и опускается очень быстро, почти дрожит. Внезапно он раскрывает ладошки и раскидывает ручки, будто собирается взлететь. Неуправляемые движения, те же, что до его рождения, внутри нее. Он не любит простора, ему больше нравится угнездиться, тесно прижаться, жить у мамы на руках, в ее объятиях, затворившись в них.

Едва заметно подрагивает нижняя губа.

Он попискивает, вскрикивает, зевает, причмокивая, сосет пальцы, подергивается, икает.

Мир сна и животного начала.

Она легонько его поглаживает, и он вздрагивает, широко взмахнув ручонками.

Она всегда успокаивается, глядя на спокойно спящего Арне, но сегодня ночью ей этого недостаточно. Она тихонько встает, слегка раздвигает занавески, смотрит в парк. Небо бледнеет, но это не рассвет, а отблески костров, которые все еще горят.

Что же они там жгут вот так, днем и ночью?

Что в этих ящиках и коробках? Она пеленает Арне, укладывает его в кроватку рядом с другим ребенком. Накрывает сложенным вдвое полотенцем, подтыкает края. Стирает указательным пальцем пузырек слюны в уголке его губ.

Выходит в халате из комнаты, потом из дома через заднюю дверь, сбегает по ступенькам. Запах пожара перебивает запахи душистых трав.

Хельга

Дневник сестры Хельги

Дом «Хохланд», 30 апреля

Наши враги взяли Мюнхен. Мы уничтожаем все административные документы, связанные с нашими домами. Сегодня вечером встретила доктора, и он в конце концов сказал мне, что распоряжения поступали «от верховного командования», от самого рейхсфюрера. Befehl ist Befehl[29].

Она не закрывает тетрадь. Бомбежки прекратились, сон не идет. Темно, ночник горит, но занавешен синей косынкой. Закрытые папки лежат рядом с ней. Соседняя кровать пуста, сестра Адельгейд дежурит.

Я сомневаюсь.

Вычеркивает. Перечитывает отрывок из письма, где рейхсфюрер отзывается о ней как о «прелестной