Колыбельная для Рейха - Каролин Де Мюльдер

Там, в одной из этих коробок, ее собственное досье. И досье Артура Фейербаха. Его адрес. Все, чего она о нем не знает, не успела узнать. Там надежда когда-нибудь с ним встретиться. Может быть, пепел, который она стряхивала со своего платья, – от их бумаг.

От Артура Фейербаха у нее осталась фотография, разорванная и склеенная, но так и не разгладившаяся. Письмо, которое она так часто разворачивала и складывала, что сгибы начали протираться, бумага расползается, несколько дней назад ей показалось, что чернила выцвели, и тогда она снова вложила его в конверт и больше не смеет прикасаться к нему – будто к реликвии. От этого человека у нее ничего не осталось, кроме истрепанного листка бумаги. И Арне. Арне не будет знать своего отца, думает она, и лицо тут же искажается от гнева. Да что ж такое, Арне, такой красивый, такой совершенный, такой невинный, – и без отца, который баловал бы его и защищал. Артур Фейербах их бросил, сделав выбор – идти сражаться и, наверное, погибнуть. Пусть же пылают эти костры, пусть все горит огнем, пусть горят эти фрицевские шлюхи, которые смотрят на нее свысока и шепчут die Französin, когда она идет мимо, шепчут и посмеиваются. Пусть эти костры все спалят, все уничтожат, и пусть французские сволочи и немецкие сволочи перебьют друг друга, чтобы никого не осталось. Так сдохни же, подлый немец. Сдохни, Артур Фейербах!

Хельга

У костра молодой – лет семнадцати? – эсэсовец, разинув рот, не двигаясь с места, смотрит, как полуголая фрау Рене мечется у огня. Рене подбирает листки, переворачивает, некоторые пытается прочитать, бросает. Движения необузданные, лихорадочные, словно только от этого зависит ее жизнь. Пола ее халата загорается, она начинает крутиться на месте, как волчок. Хельга кладет на землю свои три папки, бросается к ней, хватает обеими руками горящую одежду, душит, гасит пламя. От Рене пахнет паленой шерстью и золой. Она снова начинает шарить в рассыпанных по земле бумагах, рыться в них так, будто роет ямы, будто ей надо что-то откопать. Хельга трясет ее за плечо:

– Was ist los mit dir? Что с тобой?

Рене, коротко глянув на нее:

– Где он?

Вырывается, сгребает бумагу обожженными руками, сколько может, прижимает к себе.

Она подбегает к костру, наклоняется, чтобы подобрать уцелевший листок, рыжая прядь загорается, она гасит ее ладонями. В ее неровных теперь волосах пепел, он выбелил их, безжалостно состарив ее. Резкий запах паленой шерсти, взгляд зверя, угодившего в лесной пожар. Она держит в руках ворох наугад выхваченных из огня бумаг вперемешку с травой, с налипшими белыми и обугленными клочками. Костер разгорается жарче. И небо над ним озаряется, уже светает. Эсэсовец только что сунул в середину костра очередной ящик, дерево сначала потихоньку занимается, тлеют дощечки, потом, когда огонь добирается до бумажной сердцевины, пламя разом вспыхивает, устремляется к небу, смешивается с ним. В пепельном небе вьется пепельная метель, пепел кружит и кружит, когда же он осядет. Жар усиливается, опаляет ей лицо. Пепел липнет к влажной от испарины коже, она сереет, черты размываются.

Хельга долго стоит, держа руку на плече неподвижной теперь Рене, плечо узкое, птичьи косточки, хрящик. Что же с ней станет, она völlig übergeschnappt[32], эта Französin. С каждым днем хорошеет и все больше утрачивает рассудок. И какой она выглядит юной. Мать-девочка. Костры горят уже почти двое суток. С таким же успехом можно было поджечь новые постройки целиком – они деревянные, за пару часов сгорели бы дотла. И дом, если на то пошло. Теперь повсюду бумага, уцелевшие страницы, обрывки, пепел и зола. Куда ни ступишь, что в доме, что снаружи, везде разрозненные листки и горелая бумага.

Она смотрит, как догорают папки, исчезают записанные слова. Исчезает происхождение всех этих детей, не умеющих говорить и неизвестно откуда приехавших. Исчезает надежда на то, что кто-нибудь когда-нибудь сумеет их найти. Она смотрит, как пламя стирает их прошлое. Может быть, ей надо что-то сделать, но она не двигается. Стоит неподвижно, заглядевшись на огонь.

Она подбирает те три папки. Бросает их в середину костра, отступает. Песочный цвет. Огненный цвет. Пепельный цвет. Прах. Левой рукой стискивает правую, чтобы перестала трястись.

Марек

Убежище, пристанище, уменьшенное подобие хижины, а на самом деле – ящик для растительных отходов, полтора метра в ширину и три в длину, с дощатой крышкой, которая скрипит, когда ее поднимают. Безвредные насекомые, жуки, дождевые черви. Иногда появляется лесная мышка, но исчезает, стоит ему пошевелиться. Марек думал спрятаться всего на одну ночь, но он здесь уже четвертый день. Устроил себе нору и зарывается в нее, съежившись среди веток и сухих листьев, которыми выстелил свое логово, они защищают его от сырости гниющего компоста.

Услышав, что заключенных возвращают в концлагерь, он сбежал и спрятался в этом хорошо знакомом месте. Он не хочет возвращаться в Дахау, ни за что. Это было в субботу, 28 апреля. Сегодня вторник, 1 мая, и он все еще ждет, что за ним придут эсэсовцы, ждет, что его прикончат. Он умеет делаться невидимым среди отбросов, но знает, что здесь его будут искать, это очевидное убежище, здесь собаки сразу его найдут. Но за четыре дня никто не пришел. Никто его не искал. А вдруг они просто ушли, как и предполагалось, а до него никому не было дела? Солнце пронизывает листву, потом пробирается сквозь щели. Ему хотелось бы полежать на солнце, в траве, – может, согрелся бы. Сейчас должно быть около девяти утра или уже десять, и, как и каждый день, он говорит себе, что ночью уйдет. И что не решится на это.

Дождавшись, когда стемнеет, он пьет, пьет воду прямо из пруда, лакает ее, распластавшись на животе, вместе с запахом тины и, наверное, плавающими в ней крохотными созданиями, неразличимыми в темноте.

Напившись, он смотрит на костры по ту сторону пруда, их не меньше трех. Хотя ему хорошо виден только один, но по столбам дыма и летящим искрам понятно, что есть и другие, иногда ветер приносит ему их запах. Ветер пахнет кострами. Они горят днем и ночью. Если он чувствует себя очень уставшим, то переворачивается на спину и, лежа на траве, смотрит на звезды. Стоит ему пошевелиться, и желудок, бурдюк, полный жижи и