Колыбельная для Рейха - Каролин Де Мюльдер

Карла продолжает смеяться, зажав рот рукой, и Адельгейд тянет ее за руку:

– Пойдем прогуляемся.

Карла засовывает бутылку в карман передника, встает. Тяжелая бутылка заметно оттягивает карман. Обе выходят.

Хельга слышит, как они за дверью еще громче заливаются смехом.

Смех затихает, снова уступив место крикам и плачу. Она не может слышать этот плач, он теперь идет отовсюду, по всему дому, превратившемуся в ад, эхом отражается от стен, один заплачет, другие подхватывают, она уже не может его выносить. Адельгейд тоже стала невыносима. Глубоко вздохнув, Хельга садится на край кровати. В конверте, который дал ей доктор, всего один отпечатанный на машинке листок из письма, в котором, наверное, было несколько страниц. Во второй половине второго абзаца говорится о «прелестной сестре из Грасберга», которая произвела на него наилучшее впечатление и кажется «очень сведущей медицинской секретаршей». Если доктор сочтет это уместным, она «несомненно, могла бы заменить Марго Хёльцер», на которую ему снова жаловалась фрау такая-то, он прикладывает жалобу к этому письму. «Я рассчитываю, что ты, mein Freund, друг мой, решишь эту проблему. В конце концов, дом „Хохланд“ – образцовый центр нашего проекта Лебенсборн». Подпись осталась на следующей странице. Хельга достает из ящика стола свой дневник, вкладывает в него листок и пишет.

Дом «Хохланд», 29 апреля 1945

Грохот бомбежек днем и ночью. Мюнхен. Очень тяжело для всех.

Немки боятся оставаться и боятся уезжать. Все остальные женщины боятся и остаются.

Позавчера уехала сестра Урсула, вернулась в Аахен.

Разобрали и перенесли в коридор все архивы из кабинета доктора Эбнера.

Она возвращает дневник на прежнее место. Собирается заглянуть в первую папку, передумывает, откладывает ее. Ложится. Закрывает глаза. Открывает. Незачем и пытаться, даже думать об этом нечего. Теперь она спит только урывками, засыпает как проваливается и вскидывается, просыпаясь. Сегодня 29 апреля, а она даже не начала составлять расписание на май. Сердце колотится, как после бега. За окном снова грохот взрыва – кажется, на этот раз ближе.

Она встает. Помедлив, в конце концов прячет папки в свой платяной шкаф, под белье. Расправляет платье, разглаживает передник. Перед зеркалом надевает чепец, выравнивает. Лицо поблекшее, тонкая кожа вокруг глаз и на висках увядшая, потемневшая от усталости. Надо прямо сейчас заняться майским расписанием.

В коридоре на нее налетает перепуганная пансионерка:

– Oberschwester, бомбардировки не прекращаются. Может, нам с детьми перебраться в подвалы?

– Ничего не бойтесь, фрау Антония. С самого начала войны Штайнхёринг ни разу не бомбили.

Из коридора, ведущего в кабинеты, исчезли все ящики и коробки. 13 часов.

Около 16 часов, осматривая молоденькую роженицу, которой придется заново накладывать швы, Хельга чует запах, который пробивается сквозь запах дезинфицирующего средства. Пахнет пожаром. Она кладет свежий слой ваты, поправляет ночную рубашку встревоженной женщины, прикрывает ее одеялом и, не слушая ее расспросов, выходит. Пускается бежать, сама не зная зачем, ищет, где горит. Это снаружи, на задах «Хохланда», неподалеку от пруда. Большой костер. Четыре женщины бросают в него папки с документами, и пламя так разгорается, что Хельга отступает на несколько шагов. Ни одной из женщин она не узнаёт. Это служащие из административного корпуса, она с ними почти не пересекается. Почти все они по вечерам уходят домой, лишь несколько живут здесь же. Они ходят взад и вперед с тачками, полными папок, коробок и бумаг. За всем этим наблюдает молодой эсэсовец. И тут она видит в стороне собственные коробки, подходит ближе, различает наклейки со своим мелким, аккуратным почерком. Берет коробки, оттаскивает от огня, первую, вторую, с большим трудом, коробки очень тяжелые. К ней подходит толстая сердитая женщина:

– Что вы делаете? – И забирает у нее первую коробку.

– Где доктор Эбнер? – спрашивает Хельга.

Та пожимает плечами и сует коробку в самый жар.

Рене

Рене смотрит на Арне, поддерживая его левой рукой. В воде он сразу расслабляется, перестает плакать. Температура воды, тридцать семь градусов, пробуждает у них воспоминания, сказала сестра Хельга, когда помогала ей купать сына в первый раз. Сейчас три часа дня и купается только Арне, в одной из шести эмалированных ванночек, выстроившихся вдоль стены в Säuglingensaal.

– Попозже мы с тобой пойдем гулять, – говорит она ему.

Всего несколько недель назад расписание соблюдалось неукоснительно, а теперь по часам только едят, да и то не всегда. Рене днем и ночью держит Арне при себе, потому что палата новорожденных переполнена и колыбелек не осталось. Малыш спит в кроватке с решетками вместе с ребенком другой матери, с которой Рене живет в одной комнате, но на самом деле он чаще спит в ее постели. Она может кормить его, менять ему пеленки в любое время, никому до этого дела нет. За спиной у Рене и ее ребенка отчаянно вопят несколько новорожденных, и ни одной Schwester, никто о них не заботится, и она может купать Арне, никто ее не гонит. Все колыбельки заняты. Некоторые груднички лежат на большом расстеленном одеяле. Рене их жалеет. Потом говорит себе: они – враги, они это заслужили. И все же иногда ее замкнутое лицо снова открывается, как разжавшаяся рука, и она поворачивается к Арне. Во всем мире не осталось никого, кроме них двоих. Он единственный, с кем она еще разговаривает. Злость, которую она испытывала до рождения ребенка, мысленно называя его захватчиком, исчезла, как только она взяла его на руки.

– Пойдем, – говорит она сыну, одев его, – посмотрим на костры.

Со вчерашнего дня они горят по всему поместью. Первым был тот, что у пруда, самый большой, эсэсовцы и какие-то незнакомые женщины не дают ему погаснуть, бросают в огонь коробки. А теперь горят и новые, в других частях парка, ближе к домам, их не меньше трех. Запах гари проникает повсюду. Из общей комнаты, где уже накрыты столы для завтрака, костры видны очень хорошо, особенно первый, до которого оттуда не больше пятнадцати метров. Она открывает окно, и в помещение врывается пепел. Он взлетает вверх, кружится, следует за тобой повсюду. Плотная темная пыль висит в воздухе. На фоне угасающего дня видно малейшее дуновение серо-черного ветра. Со вчерашнего дня они вдыхают и едят пепел. Втирают его в глаза, кашляют и плачут пеплом. Когда Рене проводит рукой по своим рыжим волосам, рука становится черной. За несколько минут пепел покрывает легким серебристым слоем уснувшего малыша. Она смахивает пепел, гладит ребенка по головке. Потом, лизнув палец, стирает черные следы.