Колыбельная для Рейха - Каролин Де Мюльдер

сестре из Грасберга», которая произвела на него наилучшее впечатление, снова вкладывает листок в конверт, конверт – в тетрадь. Прижимает непослушным пальцем уголок правого глаза. Печаль все прибывает, как вода.

Она просмотрела секретные документы. Большая часть записей касается создания проекта «Лебенсборн» и его домов, Heime, деталей их организации. Несколько документов она вытащила и подсунула под низ последней папки, как будто хотела спрятать. Вот речь рейхсфюрера, датированная 14 октября 1943 года, с адресованной доктору пометкой от руки: «Разослать всем руководителям Heime, mein Freund»:

Несомненно, подобное скрещивание народов всегда может произвести несколько годных в расовом отношении типов. Думаю, в подобных случаях мы должны забирать этих детей из их среды и привозить сюда, даже если нам придется отнимать их силой или красть. Подобная мера может показаться странной при нашей европейской чувствительности, и некоторые скажут мне: «Неужели вы настолько жестоки, что отнимете ребенка у матери?» На этот вопрос я отвечу: «Неужели вы настолько жестоки, что оставите по ту сторону будущего гениального врага, который потом убьет ваших сыновей и внуков?» Или мы заберем эту лучшую кровь себе, чтобы использовать ее у нас, или же – и это может показаться вам жестоким, господа, – мы ее уничтожим! Мы не можем позволить себе оставить ее той стороне.

Давнее письмо доктору Эбнеру, от 25 августа 1941 года. Речь в нем идет о двадцати пяти детях из региона Банат в Румынии, которых VoMI[30] вывезла в замок Лангенцель:

С расовой точки зрения лишь несколько детей способны обогатить нашу наследственность. Всего-навсего двое пригодны для усыновления. Восемнадцать непригодных из-за их возраста должны быть переданы на воспитание или направлены на работу. Остальные пять должны быть полностью выбракованы с расовой и биологической точки зрения. Одна из этих пяти, Агнес Фиала, должна быть стерилизована, поскольку ею начинают интересоваться молодые люди из лагеря. Двух мальчиков также следует немедленно стерилизовать; один из них, Николаус Рейзер, болен туберкулезом, другой, Георг Кун, с его оттопыренными ушами и опущенными плечами выглядит дегенератом.

Прочитав об этой стерилизации, она вспоминает фрау Хейртрёй. Сестра Хельга закрывает глаза. «Mein Gott, Боже мой, я не знала».

Там есть и другие адресованные доктору письма, от которых у нее мороз по коже, в них говорится о гормональных инъекциях девочкам с Востока категории I из Хаймшуле Илленау в Ахерне, чтобы ускорить их созревание.

Черный список немецкого Бюро по усыновлению, имена, даты и место рождения, сотни, тысячи детей, которых нельзя усыновить. Указано, где они родились, но ни слова о том, где они теперь.

Переписка доктора Эбнера с несколькими приемными родителями, которые жалуются, что официальный возраст ребенка не соответствует биологическому. Один из них, оберштурмфюрер, удивляется: если это в самом деле немецкий сирота, как можно не знать даты его рождения? Если нет точной даты рождения, известно ли место? Откуда же взялся этот ребенок?

Переписка между доктором Эбнером и Гюнтером Тешем, юристом «Хохланда», касающаяся, в частности, новых выписок из свидетельства о рождении, которыми надо снабдить детей guten Blutes, с хорошей кровью. «Имена и фамилии должны быть по возможности германизированы таким образом, чтобы новые имена были как можно ближе к корню и звучанию первоначальных. Если это невозможно, надо давать им распространенные немецкие имена, избегая тех, у которых есть конфессиональный оттенок». Там говорится о том, что самые младшие ничего не помнят, что они всего за несколько месяцев забудут имя, данное им при рождении, и биологических родителей, говорится о чистом листе, о живой глине, из которой мы вылепим наших будущих воинов.

Переписка между доктором Эбнером и руководством сиротского приюта СС в Калише, в Польше, куда он иногда ездил. Она касается детей, немецких и фольксдойче, рожденных в Германии и пригодных для германизации, польских, югославских, румынских, русских, французских, австрийских и норвежских, детей расстрелянных преступников, детей казненных участников Сопротивления, сирот и детей, схваченных по особым распоряжениям, детей, украденных «в интересах самих детей». Так много детей. Самых старших передавали NSV и VoMI. Самых младших – Лебенсборну. Дом «Поммерн» в Бад-Польцине, «Таунус» в Висбадене, «Альпенланд» в Обервайсе. И дом «Хохланд» в Штайнхёринге.

Дети распределены по категориям, I, II, III, IV. Измерение роста стоя и сидя, измерение черепа, голубизны глаз и светлоты волос. Точные указания, под каким углом делать портреты. Дети категории I и некоторые из детей категории II подлежат германизации. В письме некоего Оберштайнера от 27 июня 1944 года сообщается, что югославские дети категорий I и II в возрасте от шести месяцев до шести лет будут направлены в дом «Хохланд», которому поручается «позаботиться о них» или «передать их на усыновление».

Брошенные дети, выхваченные наугад дети, дети, рожденные в концлагерях, отправленные в трудовые лагеря, в лагеря Бюро немецкой репатриации, дети депортированных матерей, умерших или живых матерей, дети родителей-мятежников, изгнанных, переселенных, депортированных, убитых родителей. Дети полезные и бесполезные. Пригодные, непригодные. Производящие хорошее впечатление, плохое впечатление. Окруженные заботой, или стерилизованные, или депортированные, или умершие. Отправленные в специальные лагеря для негодных детей, в учреждения для годных детей, Heimschulen, школы-интернаты, Наполас[31], Союз немецких девушек, Майданек, Аушвиц.

Если мы поступали правильно, зачем нам сжигать наши архивы?

Она вымарывает так, чтобы ни одного слова было не разобрать. Ее перо протыкает бумагу, несколько страниц. Она сдается. Рука у нее дрожит. Глаза плачут. Рот открывается, закрывается, беззвучно.

Уничтожить, уничтожить все это.

Она встает, берет три папки, возвращает на место документы, которые оттуда вытащила, даже речь рейхсфюрера с припиской от руки.

Рене

Рядом с прудом костер, бумага горит, как солома. Коробка в середине долго не загорается, потом разом вспыхивает, пламя взметнулось на несколько метров.

Теперь здесь остался только молодой эсэсовец, который поддерживает огонь. Он долго смотрит на Рене, потом берет новую коробку. Рене подходит ближе, останавливается перед костром, лицу жарко, она отворачивается, пятится. Подбирает несколько листков. Поднимает их, подносит к глазам – всё на немецком, готический шрифт, незнакомые имена. Досье женщины по имени Ингеборг Бланк, с фотографией в профиль и в три четверти. Суровое лицо, волосы заплетены в косы. Рене различает слова, Kindesvater, это значит «отец ребенка», и имя мужчины, Рудольф Вернер, сведения о нем, дата рождения, воинское звание, адрес, несколько абзацев, написанных от руки. Бросает листок.

Пошатываясь, переминается с ноги на ногу. Тыльной стороной руки утирает пылающее, взмокшее лицо. В отсветах огня ее волосы кажутся еще ярче, так и горят. Они