Колыбельная для Рейха - Каролин Де Мюльдер

Фрау Хейртрёй говорит, что вся кровь, которая из нее льется после родов, все эти обильные кровотечения, это как будто она теряла кровь Юргена, как будто он продолжал умирать в ней. Она говорит, что потому-то ей и стало легче, когда она увидела свои кровоточащие запястья, – из ее разрезанных вен вытекала та кровь, которую он больше не будет терять, у нее было блаженное чувство, что она приносит себя в жертву ради него и скоро с ним встретится.

– У меня в руках было счастье, и оно от меня ускользнуло, как вода утекает между пальцами, и ничто, ничто ее не удержит.

Хельга не отвечает, ей хочется, чтобы та замолчала, она прикладывает палец к губам, потом спрашивает:

– А что, если вот эта минута станет тем, что вы завтра назовете счастьем?

Сухой смешок, «завтра» для нее ничего не значит. Она говорит, что ей невыносимо видеть других младенцев, слышать крики новорожденных, ей это душу переворачивает, кажется, будто она узнает его голос, а она больше никогда его не увидит, не обнимет, он умер, его нет, и от этого ей так больно, что голова кружится и кругом пустота. И она ненавидит этих женщин, которые имеют право быть матерями, ненавидит младенцев, которые имеют право быть живыми, хотя ее ребенок был красивее и вел себя куда лучше и любила она его куда больше, чем все эти бессердечные Dirnen[23], которые бросают своих детей в комнате для новорожденных.

Она говорит, что труп ее ребенка стал для нее наваждением, его вес, цвет его кожи, его лицо. Что самое мучительное – без конца представлять себе тело Юргена, это изуродованное теперь тело, она спрашивает себя, во что оно превратилось, представляет себе гниющую, ободранную плоть. Она шепчет это с ужасом. Она говорит, что когда в последний раз зашла в мясную лавку, ей стало плохо, ей физически плохо от вида и запаха мяса, плоти, костей, жил, она представляет себе Юргена взрезанным, представляет себе его окровавленным. Видит его среди отбросов и внезапно просыпается среди ночи, потому что ей снится, как он горит. Она представляет себе его мелкие косточки, маленький череп, крохотные останки. Задается вопросом, где они.

Она пытается ощутить тяжесть своего ребенка каждый раз, как поднимает какой-нибудь предмет, он ведь весил три четыреста, когда родился, а под конец меньше – когда они его забрали, он весил чуть больше трех килограммов. Каждый раз, взяв в руки пакет сахара или муки, что угодно, она думает о нем, о том, как чувствовала его тяжесть ладонями и плечами, и задается вопросом, сколько он весит теперь, сколько же весит то, что от него осталось. Это ее преследует, она только об этом и думает, но, конечно, никому об этом не говорит. Сестра Хельга – первая, единственная, кому она об этом рассказала. Потому что Юргена не существует ни для кого, кроме нее самой и Хельги, которая его знала, и даже держала на руках, и пела ему колыбельные. Поэтому ей так нравится быть рядом с Хельгой. Она – все, что у нее осталось от Юргена. А это место ненадолго стало домом для ее сына. И для нее это больше всего похоже на кладбище. Ей не хочется отсюда уходить.

Когда она видит ребенка, или кусок мяса, или куриную косточку, или каплю крови, ей становится дурно, тошнит и трудно дышать, ей становится плохо, когда она берет в руки предмет, который весит примерно столько же, сколько Юрген, тогда это просто невыносимо, она задыхается. Вот потому она не сможет жить. И потому она должна похоронить его, чтобы перестать его видеть и узнавать и во всех детях, и во всех отбросах животного происхождения. И чтобы он оставил где-то след, материальный след в этом мире. Она хочет, чтобы у него была могила, место, куда она могла бы положить цветок, она хочет, чтобы имя Юргена было высечено на камне, имя, которое знают только она и несколько медсестер, но те уже забывают его.

Она часто вспоминает ту медсестру, что забрала Юргена, не взглянув на него. И удаляющуюся черную машину. Эта машина была катафалком, гробом ее ребенка, который зарывали в землю, и не будет никакого другого гроба, кроме этой черной блестящей машины. И пока ей не вернут тело Юргена, у него не будет другой могилы, кроме ее живота, «должно же там оставаться что-то от него, что-то от него в крови, которую я продолжаю терять, какой-то след в отметинах на моем животе». И: «Мой живот – могила».

Ее ребенок, говорит она, не увидит снега, не узнает ни времен года, ни любви. Не почувствует капель дождя на своем лице. Не увидит ни моря, ни леса, никогда не почувствует земли под ногами, маленькими ножками, никогда не касавшимися земли, ее малыш никогда не начнет ходить. Его открытые глаза смотрят в небо, которого он не видит, его темно-серые глаза станут черными, потом впадинами, потом дырами, потом больше ничем. Она так и говорит: «Потом больше ничем».

Гнев Хельги уступает место другому чувству или, вернее, неприятному ощущению, которое она не в силах определить. Она почти выбегает из комнаты, такое облегчение отсюда уйти, хочется оказаться подальше от этой боли, настолько огромной, что она становится отталкивающей, и от всех этих слов, подробности этого горя кажутся ей непристойными, как у тех больных, которым до того плохо, что они ходят под себя, уже не обращая на это внимания. А ведь ничто телесное Хельгу не пугает. Но она не может слышать, как фрау Хейртрёй об этом говорит. Это отчаяние все марает, все портит, омрачает ее солнце и ее собственную радость жизни. Присутствие, само существование этой женщины пробуждают у Хельги смесь жалости, отвращения и гнева, хотя она и не сумела бы толком сказать, чего здесь больше.

Вернувшись в комнату новорожденных, она, хоть это и не входит в ее обязанности, помогает сестре Анне очищать пупочки и менять повязки на животиках. Ей приятно слышать детские крики, она ласково разговаривает с младенцами, напевает песенки, туго пеленает тех, кто не может уснуть. Обещает им, что их мамочки скоро придут, вот-вот настанет время кормления.

Потом она идет в свой кабинет, чтобы перепечатать несколько рукописных отчетов. Первый касается фрау Хейртрёй, его надо добавить к ее досье. Она читает не отрываясь, и ей снова становится тошно, еще сильнее, чем раньше, омерзение заполняет ее