Крысы нашего двора - Юрий Евгеньевич Ряшенцев

фронтовика и коммуниста, завела. Она плакала, умоляла и даже обещала ему пересмотреть свои очень уж — иной раз просто невмоготу! — принципиальные представления о женской чести, лишь бы он бежал с ней от ног этой отвратительной белошерстной грызуньи. Но заведующий РОНО Александр Александрович Блок смотрел на нее своими страдающими прекрасными глазами, молчал и не уходил…

…Проснувшись, Лапутянко чертыхнулась по поводу невообразимой чепухи, снящейся людям из-за бесконтрольности нервной системы с ее недостаточно изученным аппаратом сна, и с удивлением вытерла перед зеркалом очевидные следы слез на разгоряченных щеках.

Она взглянула на часы и удивилась тому, как долго спала. И тому, как долго не возвращается муж. Его вообще в последнее время если уж из дому выгонишь, то назад, домой, не дождешься.

И Лапутянко подумала, что в театр, куда ее приглашал заведующий РОНО, теперь-то уж пойдет обязательно, раз ее муж в бассейне по полдня сидит.

Но ей было ясно, что и пойдя в театр с заведующим, не следует рассказывать ему ни о глупом сне, ни о еще более глупом судебном процессе, которому послезавтра, слава богу, должен прийти конец.

Почему не следует рассказывать, Лапутянко не знала.

Просто знала, что не следует. Береженого Бог бережет.

7

По всему поведению на суде кокоревского защитника — общественного защитника, выделенного коллективом речного порта, — Чугунову было ясно, что его плану защиты крыса только мешает. Как и все остальные, не верил защитник в крысу, раздражала она его и казалась ему обстоятельством, только отягчающим вину подсудимого, старающегося запутать суд неуместными фантазиями. Выходило, что один только Чугунов допускает, что преступник суду не врет. Это одиночество увеличивало ответственность народного заседателя. Разочаровавшись в способности художественной литературы правильно оценить возможности крыс, Чугунов решил узнать до вторника, что думает о крысах наука. Утром в понедельник он попросил у начальника цеха оформить ему отгул — на работе было затишье — и пошел в районную библиотеку. Он не был в ней записан. Но, ошеломив молодую библиотекаршу своим интересом к этим грызунам, уговорил ее дать ему почитать в читальном зале все, что есть у них научного про крыс. Библиотекарша, подумав, принесла ему том Брема. Чугунов нашел страницы про крыс. Некоторые фразы показались ему удивительными. Например: «Альбертус Магнус первым между зоологами упоминает о крысе как о немецком животном». Это, увы, не укладывалось в их с Жекой концепцию о большей продвинутости русских крыс. Но другие фразы убеждали в значительности этого животного во всех его национальных воплощениях. Например: «Епископ Аутунский в начале 15-го столетия, отлучил крысу от церкви». Или: «До первой половины прошлого столетия она (крыса) наслаждалась в Европе ни с кем не разделяемым господством…»

Все это было интересно.

Но вот библиотекарша подошла к столу, за которым сидел Чугунов, и положила перед ним старый номер «Нового мира», раскрытый на статье с названием «Искрящие контакты».

— Вот, прочтите, — сказала она.

И Чугунов прочитал об удивительном научном эксперименте над крысами. Их приучили замыкать контакт, после чего они тут же получали в награду еду. После этого одну из крыс отсаживали в отдельную клетку, а в соседней клетке к ее собратьям были подведены контакты таким образом, что замыкание контакта и получение пищи отсаженной крысой одновременно причиняло боль другим, и крыса видела это.

Что же произошло? Во-первых, отсаженная крыса мгновенно связала два события. И во-вторых — вот что поразительно! — она тотчас отказалась от еды. У крыс в стае существует строгая иерархия. Так вот все — все! — крысы, кроме самой слабой и презираемой, предпочли подохнуть от голода, чем причинить боль своим собратьям. И лишь эта несчастная, убогая крыса не остановилась перед тем, чтобы мучить сородичей ради своего насыщения.

«О господи, мы-то как бы себя повели у нас в Хамовниках?» — невесело подумал Чугунов и, поблагодарив библиотекаршу, вышел на улицу.

Крысы жалеют своих! Этот научно установленный факт поудивительней, чем инстинкт честной, но, по существу, скобарской сообразительности, проявленной крысой — если она была — в отношениях с Кокоревым.

Но все-таки была ли?.. С Гречушкиным бы поговорить… Странно, что Чугунову не приходило это в голову раньше. Кто, как не Гречушкин, единственный видевший крысу — если она, конечно, была, — может рассеять все сомнения. В период следствия врачи не разрешали следователю общение с Гречушкиным: он долго был в реанимационной палате, потом боялись нервного возбуждения, да и следователь не особенно интересовался Гречушкиным, и так все ясно было, ни от чего Кокорев не отпирался.

Но это следователю все было ясно. А Чугунову — ничего. И он прямо из библиотеки поехал в отдаленный новый район, где, как он помнил из материалов дела, лежал в неврологическом отделении пострадавший Гречушкин.

Чугунов не знал, пустят его к больному или нет, но ему так хотелось скорее поговорить с человеком, своими глазами видевшим — или не видевшим? — крысу, что он не пожалел денег на такси. Ну просто с космонавтом, шагавшим по Луне, ему было бы не так интересно поговорить, как с несчастным, шарахнутым по черепу грузчиком, который, возможно, подтвердит существование крысы, таскавшей Кокореву червонцы в обмен на лежалое сало околопортового продмага…

Такси миновало центр и за Садовым кольцом стало пробираться мимо застроек двадцатых и тридцатых годов: шофер знал город, не собирался дурить пассажира, тоже явно москвича, и вез кратчайшим путем. Чугунов смотрел на эту Москву, которую старой не назовешь, но которая и от но-вой отличается серым уютом заросших тополями дворов, деревьями, еще способными заглянуть в невысокое окно к соседу своему — человеку, и чувствовал в себе любовь к этой, к такой Москве. Она, такая Москва, никому не нужна, ни архитекторам, ни обществу охраны памятников: какие тут памятники, когда это сама жизнь. Никому она, такая Москва, не нужна, кроме Чугунова, старого огольца проходного двора с двумя микроинфарктами и одним, но серьезным геморроем…

Господи, вот и термолитовый домик! Молодец, долго держался, насколько пережил своего хамовнического родича. Но тоже стекла повыбиты, занавесочек не видать, а видать, что на снос. Чугунов рассердился неизвестно на что и в то же время почувствовал в горле какое-то неудобство: стоит что-то, как будто сладкое, а не проглотишь.

В это время машина выдралась из трамвайных путей на новый широкий проспект, и знакомая Чугунову Москва кончилась, пошла другая…

…Гречушкин не знал, зачем к нему пустили этого человека. Он помешал Гречушкину думать о странной и неправильной зависимости как будто бы не связанных